|'Во власти тигра'|

Спать с Ги Хуном в одной кровати должно было стать наградой за терпение Ин Хо, который так давно планировал заполучить Ги Хуна, держать его рядом... Но в реальности его же действия обернулись против него. Само присутствие Ги Хуна порой сводило с ума, а когда тот лежал рядом, такой тёплый, напряжённый, пахнущий своим шампунем и злостью… В первую ночь он лежал спиной к Ин Хо, вжавшись на самый край кровати, и Хван кожей чувствовал его скованность. Лежать так, смотреть на его спину и заставлять себя не прикасаться — это требовало некоторого самообладания. Тело, вопреки воле, предательски реагировало на близость мужчины, словно ему снова было восемнадцать. И только Ги Хун вызывал в нём это — ни один человек… почти ни один прежде не занимал его мысли настолько. Терпение. Холодный расчёт. Никаких эмоций. Так говорил Мастер Ан. И Ин Хо стискивал зубы, повторяя эти мантры, чтобы не сорваться.

      Это терпение было необходимо. Хван представлял, как когда-нибудь в будущем сможет в любой момент прижаться к мужчине, ощутить тепло его тела, почувствовать, как колотится его сердце — такое же загнанное, как когда-то его собственное. Когда-нибудь он заставит его подчиниться, принять их общий путь — он разделит его ношу, как разделит и постель. И ради этой цели стоило сдерживаться сейчас.

      Помимо физического присутствия, Ин Хо интриговало наблюдение за реакциями Ги Хуна. Его порой интриговало, как мужчина реагировал на похвалу. Ин Хо видел, как дёргается уголок его рта, как на короткое мгновение смягчается взгляд. Ненависть, смешанная с чем-то ещё?

      — Чего ты добиваешься? Не трогай меня, — он отворачивался, прятал уставший взгляд. Ин Хо часто видел его желание ударить. Но также он замечал то, как Сон иногда кусал губы, начинал заметно нервничать. Хван верил в то, что тот хватался за последнюю соломинку комфорта, который мог предложить ему другой человек. Хван прекрасно читал людей, он видел проблески этой отчаянной потребности… Интересное сочетание. Оно показывало уязвимость, которую можно использовать. Ин Хо цеплялся за эти моменты и одновременно совершенно нелогично презирал их, презирал эту слабость в Ги Хуне — или, быть может, ту её часть, что напоминала о чём-то в нём самом? Однажды, на балконе, Хван позволил себе сказать мужчине, что ему было одиноко в доме.

      «Мне всего лишь… в тягость быть одному.»

      Признать такое вслух, да ещё и перед объектом его работы, было безумием, но в тот момент, когда Ги Хун так тихо и загнанно сидел, укутавшись в одеяло, прячась от него, ему захотелось сказать что-то, чтобы перехватить его внимание, дабы доказать ему… что-то. И этой фразой стало признание собственного одиночества… Какая же минутная глупость, мужчина надеялся, что Сон не воспримет его слова всерьёз.

      Ин Хо всегда прогонял подобные мысли. Всё это было лишь материалом для работы.

      Хван также порой видел, как тяжело мужчине давалось держать спину прямо. Он заметил круги, пролегающие под глазами Ги Хуна, заметил попытки прятаться, избегать его. Он слышал, как тот бормотал себе под нос что-то нелестное — о нём? О себе? Это было предсказуемо. Ин Хо при каждой удобной возможности напоминал мужчине, что в произошедшем есть и его вина. «Ты ведь всегда был азартным, да, Ги Хун? Склонным к риску? Может, ты и сам… подтолкнул себя к этому краю?» Точно так же, как когда-то Мастер Ан убеждал его самого в тщетности старых принципов… Да, методы явно были схожи, и Ин Хо это осознание не приносило удовольствия, но он знал, что он должен был продолжать давление и одновременно готовить следующий этап, привязывая Ги Хуна к себе и через другие механизмы.

      Одним из таких шагов должен был стать предстоящий званый ужин — прекрасная возможность найти новых инвесторов для Игры. Обязательный дресс-код, маски… Для мероприятия такого уровня Ги Хуну требовался соответствующий костюм. И Ин Хо решил, что снимет мерки сам.

      Официальной причиной он выбрал желание сделать «подарок», поэтому процесс снятия мерок должен был пройти в тайне. Но истинная причина, которую Ин Хо признавал на краю сознания, была иной: одна лишь мысль о том, что кто-то другой будет касаться тела Ги Хуна, заставляла Ин Хо сжимать кулаки.

      Хван держал в руках блистер снотворных таблеток. Ги Хун очень любил чай с имбирём и мёдом, что шло Ин Хо на руку — горьковатый вкус имбиря не позволит специфическому вкусу таблеток так легко угадываться на языке. Он намеренно делал чай крепче, чем обычно, уже который вечер, поэтому тот не мог ничего заподозрить. Это было необходимостью.

      Пальцы, приготовившиеся достать таблетку, тем не менее неуверенно замерли, когда в голове сами собой всплыли далёкие воспоминания.

      Ин Хо, пока ещё не Ведущий, сидел напротив Мастера Ана. Он чувствовал себя уже привычно измождённым и потерянным, но взгляд его оставался упрямым — последние слабые искры прежнего, принципиального Ин Хо — бывшего полицейского, человека, верившего в закон и справедливость.

      Мастерская Ана несколько лет назад была всё такой же роскошной, но атмосфера в этот раз казалась особенно гнетущей. За окном бушевала страшная гроза.

      — Ты винишь себя, — сказал Мастер Ан неожиданно после нескольких минут тишины, не глядя на Ин Хо. Он медленно, почти медитативно, лепил из глины фигуру женщины, прижимающей руки к круглому животу.

      Ин Хо молчал, но побелевшие костяшки пальцев, впившиеся в подлокотники кресла, выдавали его. Да. Смерть жены и ребёнка — он считал это своей виной. Он не смог заработать достаточно денег, чтобы оплатить лечение, влез в долги… Он не смог никого защитить.

      — Ты думаешь, что если бы ты был… другим раньше, если бы не цеплялся за свои правила задолго до Игры, то всё могло бы сложиться иначе, — продолжил Кэсомун, не отрываясь от работы. — И теперь коришь себя не только за то, что не спас, но и за то, кем стал в Игре, понимая, что всё это было напрасно.

      Ин Хо вздрогнул — Мастер снова словно читал его мысли, вытаскивая на свет самую суть его терзаний. Он крепко сжал зубы, чувствуя, как ноет незажившая рана.

      — Ты выжил в Игре, Ин Хо, — сказал Ан, поменяв тон на более строгий. — Ты победил. Но ты сомневаешься, коришь себя за методы. За то, что переступил черту. За то, что предал себя прежнего.

      — Разве это не так? — наконец выдавил из себя Хван, с трудом поднимая голову. Лица тех, кого он… устранил. Они стояли перед глазами. — Я стал убийцей. Зачем? Чтобы всё равно всё потерять? Чтобы вернуться в тот же мир, который отнял у меня всё?
yota.ru

      — Не смешивай, — резко оборвал его Ан Кэсомун. — То, кем ты стал в Игре, и то, почему ты потерял семью — разные вещи. Твои руки в крови тех, кто проиграл тебе на Игре. Но твоя жена умерла не из-за этого. Это должно послужить тебе уроком, — прозвучало жестокое заключение старика. Ин Хо почувствовал жгучую ярость от снисходительного тона старика, но сдержал порыв что-либо ответить. Кэсомун, как и Иль Нам, не любил, когда с ним пререкались. И, в конечном итоге, они дали ему шанс.

      — Они умерли потому, что твой «правильный» мир, мир за стенами Игры, оказался гнилым. Тот мир, которому ты служил, не дал тебе заработать достаточно, чтобы спасти их. Та система, в которую ты верил, оставила тебя один на один с долгами и бедой. Вот кто их убил, Ин Хо! Не ты на Игре, а лицемерная мораль и несправедливость того мира, который ты так упорно пытался защищать. Игры Иль Нама лишь сорвали маску с того, что всегда было сокрыто.

      Его слова всегда действовали как медленно убивающий яд, проникающий в душу с каждым их прошлым диалогом, на которых так настаивал Иль Нам. Ин Хо всякий раз чувствовал, будто внутри всё переворачивалось.

      — Я просто не могу по-другому… — почти с отчаянием выдохнул он. — Пытаться соблюдать закон… оставаться человеком, даже если система тебя предаёт… Иначе какой смысл?

      Мастер Ан тихо усмехнулся.

      — Закон? Человек? — переспросил он. — Скажи, Ин Хо, где был твой закон, когда твоя жена нуждалась в помощи? Где была твоя «человечность», когда система оставила тебя ни с чем? Что такое закон в мире, где правят деньги и сила? Что такое человечность в игре, где выживает сильнейший? Разве ты не видел ответ на Игре?

      Он отставил рабочий инструмент и подошёл к окну, наблюдая за бушующей стихией.

      — Видишь эту грозу? — спросил он. — Она не подчиняется законам, сметает всё на своём пути. У неё есть только цель — разрядка. У неё свои правила, и в этом есть её сила.

      Ин Хо молча смотрел за окно — силуэт старика зловеще подсвечивался всякий раз, как ударяла молния.

      — Ты принял правила Игры, Ин Хо, — продолжил Мастер. — Ты сражался, делал то, что требовалось, и выжил. В этом твоя сила. Ты слишком долго был хорошим полицейским, Ин Хо. Ты слишком верил в систему. Но система… предала тебя. Она не защитила твою жену, не дала тебе шанса. А Игра… Игра лишь показала тебе голую правду. Истину.

      «Голую правду?» Истина в том, что человеческая жизнь ничего не стоит? Что принципы — лишь помеха? Слова мастера эхом отдавались в голове, переплетаясь с воспоминаниями об Игре, с холодным любопытством в глазах ВИП-персон... и, возможно, в глазах самого Иль Нама. Неужели они все видели одно и то же? Разум отчаянно сопротивлялся, но Ан методично разрушал его прежние убеждения, используя его собственную боль как инструмент.

      — Какую истину? — повторил Ин Хо, чувствуя, как внутри всё ломается.

      Мастер развернулся, медленно подошёл — его шаги заглушала бушующая стихия за окном.

      — Что мир — это та же Игра, Ин Хо. Иль Нам понял это и создал свою арену, но игра идёт повсюду. Иногда, ради высшей цели нужно отбросить привычное: закон, мораль, сомнения. Использовать любые средства, ведь главное — результат. А методы… Методы — это всего лишь инструменты. И ты не должен позволять себе слабость брезговать ими или терзаться виной за их использование.

      Ин Хо опустил взгляд в пол. Слова Мастера ложились на благодатную почву его горя и чувства предательства.

      — Ты должен действовать, Ин Хо. Решительно. Беспощадно. Так, как ты действовал в Игре, чтобы победить. Ты понимаешь меня?

      Вынырнув из воспоминаний, Ин Хо, отбросив последние сомнения и укрепившись в своей правоте словами Ана, чёткими, отработанными движениями бросил две снотворные таблетки в чай Ги Хуна и размешал. Это было необходимым инструментом.

      Они собирались поужинать после того, как Ги Хун вернётся с прогулки в небольшом парке рядом с домом, и уже приближалось время, когда Сон обычно возвращался. Ин Хо встал, чтобы встретить его. На лице сама собой проступила предвкушающая улыбка — ещё до того, как в дверях показался Ги Хун.

      — Как прогулка?

      — Была бы лучше, если бы я мог отходить дальше, чем на десять метров, — процедил Ги Хун, стянувший с себя куртку ещё на улице. Он закинул её в открытый шкаф и прошёл мимо, даже не взглянув. Ин Хо втянул носом воздух, наполняя лёгкие запахом Ги Хуна — свежесть, листва и что-то ещё, неуловимое, его. Грубость мужчины не имела значения. Когда-нибудь он будет так же язвить, но с его членом глубоко в себе… Нет. Не думать об этом. Контроль.

      Пока тот мыл руки, Ин Хо подлил немного горячей воды в заварочный чайник. Он чётко рассчитал объём снотворного на то количество чая, которое нальёт Ги Хуну. Он уже выучил, сколько обычно он ел и пил, и следил за тем, чтобы тот хорошо питался. Приказывал Мирэ ежедневно отчитываться. Лучшие продукты, свежие фрукты, овощи, мясо, любимые блюда Ги Хуна… Он должен был знать всё, каждую мелочь. Это был ещё один способ контроля — ещё одна ниточка, за которую можно было дёргать. Ин Хо отмечал эти мысли как данность, уже не рефлексируя о том, что даже в простых вещах искал выгоду. По-другому он уже не мог.

      Они сели есть, но вкус еды для Ин Хо казался пресным. Отчего-то, он не чувствовал радости от выполнения плана, а только пустоту, пока за столом царила привычная тишина. Они, конечно, часто разговаривали, но в этот раз Ин Хо видел, что Ги Хун не в духе. Сон быстро расправился со своей порцией чачжанмёна — Ин Хо готовил его для него, хотя сам не любил. Тот всегда сметал лапшу с тарелки за рекордные сроки. Изредка, даже благодарил его за еду. Хоть он и бросал эти слова как подачку, Ин Хо отмечал их как знак прогресса — ещё один шаг к зависимости. Помимо этого, в груди Хвана в подобные моменты словно вспыхивали тысячи огоньков. Какая же глупость.

      Ин Хо придвинул Ги Хуну налитый чай, который мужчина выпил до капельки и даже налил ещё. Хорошо. Он точно не проснётся, пока Хван будет делать свои дела. Препарат начнёт действовать только через четверть часа, поэтому Ин Хо не торопился ни со своей порцией, ни с уборкой кухни.

      Спустя полчаса Хван стоял перед дверью своей спальни. Он готовился к тому, что следующий час-два проведёт с бессознательным телом Ги Хуна. Вдруг почувствовал, как дрожат руки. Контроль.

      Но Ги Хуна в комнате не оказалось. Ин Хо сжал дверную ручку до белых костяшек. Сон обычно проводил всё своё время у себя в комнате и приходил в постель Ин Хо только ровно ко времени сна. Ни минутой раньше.

      Ин Хо попытался открыть высокую дверь, ведущую в комнату Ги Хуна, но та не поддалась. Тот и правда любил закрываться у себя в комнате, в надежде скрыться от внимания Ин Хо, и хотя он часто позволял ему это делать, в нынешней ситуации это стало проблемой — открывалась она только изнутри… Какое же упущение с его стороны, он должен был позаботиться об этом раньше. Теперь ему придётся либо выломать замок, либо отложить свои планы и повторить в другой раз.

      Ин Хо простоял в раздумьях у двери несколько минут. За этой дверью лежал его Ги Хун, и всё, что его отделяло от него, это кусок дерева.

      Ин Хо обернулся, бросая взгляд на скульптуру руки и бабочки, ввинченную в стену перед их комнатами. Приняв решение, мужчина достал из кармана телефон и набрал Мирэ.

       — Мне нужна новая дверь, идентичная двери в комнате Ги Хуна. Сейчас же.

      — Будет сделано, сэр. Ох и не завидую я господину Сону! — хихикнул Мирэ, прежде чем Ин Хо повесил трубку, проигнорировав его фразу.

      Хван сделал несколько шагов назад и развернулся. Приготовился к рывку и кинулся на дверь, врезаясь в неё плечом. Та хоть и не открылась, но ощутимо прогнулась, и послышался характерный хруст. Ин Хо повторил прыжок, а потом ещё раз, и, когда дверь стала совсем хлипкой, он одним мощным ударом ноги распахнул её. От замка ничего не осталось, дверь — с длинной трещиной.

      Ин Хо поправил рубашку, быстрым движением головы откинул назад волосы и перешагнул через порог. Он подошёл к изножью кровати и замер, тяжело дыша после физического напряжения. Ги Хун лежал на животе, совсем не потревоженный жутким шумом, который создал Ин Хо. Рядом с его безвольной рукой лежала раскрытая книга.

      Беззащитный. Ин Хо облизнул губы. Он осторожно перевернул Ги Хуна на спину, поднял на руки. Тёплый. Лёгкий. Хван прижал его к себе, и непрошеная волна жара прокатилась по телу. Хван поцеловал мужчину в макушку и зарылся носом в волосы, пока осторожно нёс к себе в постель.

      Для начала, он усадил его спиной к изголовью, чтобы удобнее было стягивать футболку. Ин Хо низко простонал, когда его взору открылся голый торс Ги Хуна — тот был прекрасно сложен, с крепким, но не слишком накачанным телом, в котором явно угадывалась мужская сила. Хвану хотелось провести по его груди ладонью, попробовать на ощупь крепость его мышц, дотронуться до розовых мягких сосков… Нет. Не сейчас. Он снял с Ги Хуна штаны и отбросил в сторону.

      Потянув мужчину за ноги, Хван уложил его ровно на середину кровати и вынул мерную ленту из кармана. Теперь дело было за малым — снять все необходимые мерки, одеть Ги Хуна и уложить его обратно.

      Он записывал в телефон размеры обхвата шеи, груди и талии, ширину груди и спины и все остальные нужные мерки. Обхват бёдер он намеренно уменьшил, представляя, как ткань будет выгодно обтягивать упругие мышцы. Некоторые замеры делать было труднее, ведь в идеале человек должен был находиться в вертикальном положении. Особо пришлось повозиться с ростом Ги Хуна, но в конце он был доволен результатом.

      Рука Ин Хо сама скользнула по ноге Сона, от щиколотки до ягодиц, оценивая. Мужчина был таким правильным во всех нужных местах: Ин Хо чувствовал расслабленные мышцы, каждый участок тёплой кожи, а талия мужчины была просто создана для того, чтобы держать её в руках... От прикосновения мужчины, Ги Хун, даже будучи в глубоком сне, беспокойно зашевелился и отвернулся. Его брови нахмурились, словно он видел кошмар.

      Теперь, когда с мерками было покончено, Ин Хо нерешительно замер над Ги Хуном. Эта ситуация напоминала ему моменты на острове, когда он следил за спящим мужчиной. Он погрузился в воспоминания.

      В большом зале после отбоя царил полумрак, нарушаемый лишь большими светящимися знаками круга и креста на полу. Ги Хун, выбрав самое дальнее и уединённое место своей временной кроватью, беспокойно спал, пока на ночном дежурстве стоял кто-то другой. Он тихо посапывал, глаза под веками неустанно дергались, выдавая тревожное состояние.

      Ин Хо, ранее тихо выскользнув из своей кровати, стоял над телом Ги Хуна, в неполной темноте угадывая форму мужчины. Его уставшее лицо с аккуратными морщинками, слегка приоткрытый рот и растрёпанные больше чем обычно волосы заставили Ин Хо сжать кулаки, чтобы не коснуться его прямо сейчас. Он любил наблюдать за ним, пока тот спал, — Ги Хун был таким уязвимым и мягким, что рука иногда сама тянулась к его открытой тёплой шее. Как было бы чудесно положить свою широкую ладонь на его кожу, сжать, почувствовать биение сонных артерий, тот самый отчаянно искомый им контроль. Он всегда одёргивал себя от таких мыслей — его целью было не убить, а показать свою точку зрения.

      Интересно, что бы сказал Ги Хун, узнай он о том, какие мысли порой посещали голову его друга? В какой гримасе бы исказилось его милое лицо? В выражении отвращения, обескураженности, смятения?

      Ин Хо в ту ночь зашёл дальше, чем обычно себе позволял. Он склонился над Ги Хуном, ухватившись за верхнюю кровать. Стоял так несколько секунд, пока не проиграл в битве с самим собой и не опустился на колени, воровато оглянувшись по сторонам. Ин Хо ощутил укол досады, что не мог касаться мужчины так, как хотелось бы. Он осторожно подсел на край кровати и опёрся руками по обе стороны от головы Ги Хуна. Наклонился ниже над телом и остановился на уровне его груди. Осторожно коснулся носом и провёл несколько раз по ткани футболки вокруг правого соска. Медленно, еле дыша, коснулся мягкой бусинки губами, проводя ими вверх и вниз несколько раз. Наконец тяжело выдохнул, обдавая Ги Хуна горячим дыханием, и переместил голову выше, на уровень ключичной впадины. Один глубокий вдох дурманящего аромата его тела заставил член заинтересованно напрячься. Ин Хо провёл носом вверх по шее Сона, и тот нахмурился, что-то невнятно сказал во сне и отвернул голову в сторону от Ин Хо, открывая ему свою шею. Ему хотелось провести языком от основания шеи наверх, попробовать на вкус его светлую кожу, его уязвимость…

      Нос Ин Хо щекотали короткие волосы за ухом Ги Хуна, пока он наслаждался его неповторимым запахом. Рука мягко проводила по волосам, аккуратно перебирая их, пока мужчина боролся с порывом приникнуть к месту за ухом губами. У Ги Хуна был слишком чуткий сон, чтобы рисковать дальше. Он в последний раз вдохнул его аромат и отстранился, заставил себя обрести контроль над собственным телом, восстановить порушенное самообладание.

      Ин Хо облизнул пересохшие губы, взгляд его метался по спящему телу. Внутри боролись два голоса. Один — тихий, почти забытый, его собственный — шептал, что это неправильно. Что Ги Хун просто спит. Что он человек, а не вещь. Этот голос напоминал ему о брате, о том, что значит быть человеком за пределами Игры. Он требовал отступить.

      Но другой голос, громкий и настойчивый, голос мастера Ана, звучавший в его голове уже много лет, говорил иное. Он требовал действия.

      «Он уязвим. Он в твоей власти. Что ты ждешь? Разве не для этого ты привел его сюда? Чтобы заполнить пустоту. Чтобы доказать, кто здесь хозяин. Простое созерцание — удел слабаков. Сила — в действии. Возьми свое.»

      Этот навязчивый шепот заглушал его собственные сомнения. Ги Хун был здесь, так близко, такой… податливый во сне. Ин Хо чувствовал, как философия Мастера, которую он так долго впитывал, толкает его вперед. Наплевать на выдержку. Наплевать на тонкую игру. Нужно было действовать. Сломать его сейчас, чтобы потом собрать заново, уже по своему образу и подобию.

      «Сейчас!» — настаивал голос Мастера в его голове. «Не упускай момент!»

      Ин Хо сделал судорожный вдох. Нет. Он хотел, чтобы Ги Хун сам пришёл к нему. Чтобы желал этого, подчинился осознанно… Это была его собственная, ещё не до конца отравленная часть, которая сопротивлялась.

      Но голос Мастера был безжалостен.
«Желал? Наивный мальчишка. Желание — это иллюзия. Есть только власть и подчинение. Заставь его подчиниться, и он научится желать. Таков закон природы. Закон, который ты познал в Игре. Неужели ты забыл?»

      Слова мастера Ана отдавались глухим эхом, и контроль, его собственный, человеческий контроль, предательски ускользал под натиском этой ядовитой философии.

      «Простое обладание — это и есть истинная власть. А власть — это абсолютный контроль.»

      Образ спящего, беззащитного Ги Хуна перед глазами сводил с ума. Это был его шанс. Шанс исполнить то, к чему его готовил Мастер. Шанс наконец заглушить собственную боль, заменив ее властью над другим.

      Он должен был… Он должен был…

      Сначала — лишь взгляд.

      Он склонился над Ги Хуном, не отрывая взгляда от расслабленного лица, вдыхая его успокаивающий запах… Захотелось прикоснуться, всего один раз. Тонкие губы осторожно коснулись щеки, прошлись по линии носа, лба, задержались на опущенных веках. Он осторожно, почти невесомо укусил за подбородок. Всё получило его внимание, кроме губ. Ин Хо долго, почти мучительно, смотрел на них, но этот соблазн сдержал. Когда-нибудь он будет целовать эти губы, и они будут распахиваться ему навстречу.

      Хватит. Остановись.

      Он должен был отстраниться, но поймал себя на мысли, что не хочет. Любые слова блекли перед силой этого низменного желания. Он слишком давно хотел этого, не мог ли он хоть раз поддаться искушению?

      Хван перевернул Ги Хуна одним резким, почти грубым движением, словно пытаясь сбросить наваждение. Сел ему на бёдра, чувствуя тепло под ногами, и наклонился, зарываясь лицом в его волосы. Что-то тёмное, неправильное, поднималось внутри него, с каждой секундой разрастаясь всё неудержимее.

      Член Ин Хо напрягся, почти до боли упираясь в ткань брюк, — унизительная, животная реакция, которую он презирал. Он чувствовал, как предательски намокло бельё от смазки, но даже не подумал снимать одежду. Неправильно. Не так. Не по плану… мелькали мысли, тут же отброшенные — какой, к чёрту, план имел значение сейчас? Он прижался к Ги Хуну всем телом, вдавливая его в матрас, утверждая свою власть, — не близость, а контроль, — твердил он себе. Колени подогнулись инстинктивно, мышцы напряглись, всё тело собралось, готовое не к наслаждению, а к тому, чтобы брать своё.

      — Ги Хун… — выдохнул он в затылок Сона, почти касаясь губами его кожи. Голос дрожал — от напряжения, от смеси желания и отчаяния от этой потери контроля.

      Ин Хо начал двигаться — медленно, сначала осторожно, словно пробуя на вкус, а затем настойчивее, будто утверждая своё право на это тело. Ощупывая границы и переступая их.

      Он тяжело дышал, втягивая носом запах Ги Хуна — его личный, уникальный, смешанный с запахом дома Ин Хо, его постели. Запах забился глубоко к нему в лёгкие, заставляя их работать на полную, чтобы навсегда впитать в себя чужой аромат. Мужчина целовал его кожу, не лаская, а скорее, помечая. Присваивая. Он кусал его за шею — не больно, но ощутимо. Волосы Ги Хуна лезли в рот, мешали, но Ин Хо не обращал внимания. В ушах шумело, пока перед глазами стояла блаженная, пульсирующая темнота. Рука Ин Хо скользила, изучая и запоминая, по телу Ги Хуна — талия, спина и расслабленные, беззащитные мышцы. Он сжал волосы Сона и слегка оттянул, приподнимая чужую голову с подушки.

      Упругий зад мужчины был идеален для того, чтобы тереться об него. В меру мягкий, он заставлял член Ин Хо истекать всё больше с каждым толчком. Линия волос Ин Хо взмокла от натуги, капельки пота собирались над верхней губой, он их слизывал, не прерывая движений.

      Ги Хун лишь сладко сопел в подушку, изредка вздыхал и хмурился, но признаков того, что он собирался очнуться, не было никаких. Он был в полнейшем неведении о происходящем, и будет оставаться таким поутру. Эта мысль пришла к нему, когда он был на пике, и заставила его внутренности сжаться от резкой вспышки отвращения.

      Но Ин Хо содрогнулся и открыл рот в немом стоне, толкаясь ещё несколько раз. Волна захлестнула его, лишая разума, и он вцепился в Ги Хуна, как утопающий — в спасательный круг. После короткой вспышки облегчения он испытал не наслаждение, а опустошение и злую горечь поражения. Собственного поражения. Он обмяк, тяжело дыша, пытаясь восстановить контроль над сбитыми мыслями.

      Ин Хо резко отстранился, садясь на край кровати. Пальцы до боли стиснули покрывало — этого нельзя было допускать. Он машинально оправил одежду, с трудом унимая дрожь в руках, и бросил короткий, раздражённый взгляд на спящего Ги Хуна. В груди поднялась волна глухой досады — на себя, на эту ситуацию, на потерю контроля. Он ведь так долго сдерживался, с самого момента победы Ги Хуна в той Игре. И позволил себе этот срыв. Он отвернулся, не желая больше смотреть. Этот промах был недопустим.

      В памяти, словно насмешка, всплыло лицо Мастера Ана. Его суровый взгляд, его жёсткие слова: «Эмоции — удел слабаков. Сила — в холодном разуме, в контроле». Ин Хо стиснул зубы. Он только что поддался импульсу, потерял контроль — проявил именно ту слабость, которую презирал Мастер. Этот срыв, это слепое следование желанию, а не плану — старик бы точно осудил такой примитивный метод, но одобрил бы сам процесс.

      Когда штаны и футболка вновь были на Ги Хуне, а один из верных подчинённых оперативно заменил сломанную дверь, Ин Хо поднял мужчину на руки. Он нёс его осторожно, сжимая пальцы на податливых мышцах.

      Хван положил Ги Хуна на живот в его кровати, механически поправил рядом лежащую книгу. Каждый жест теперь был выверенным, контролируемым. Ин Хо старался не думать. В конце он задержался на пороге и окинул взглядом спящего Ги Хуна. Пальцы Ин Хо непроизвольно коснулись губ, вспоминая вкус его кожи. Он хотел ещё. Гораздо больше. Но желание смешивалось с растущим, далёким чувством опасности. Ин Хо резко отвернулся, словно пытаясь сбежать от собственных мыслей. Ему следовало быть хитрее и не допускать ошибок. Он уже оступился однажды, поддавшись гневу, когда хладнокровно застрелил двоих солдат за оплошность. Они не доставили Ги Хуну тёплую одежду вовремя, оставив его мерзнуть на ветру. Недопустимая халатность по отношению к... его проекту. Тот импульсивный, несвойственный ему и создавший ненужный шум поступок породил проблемы...

      Ин Хо наконец вышел и закрыл дверь, а в голове, как набат, звучали слова мастера Ана.
______________________________________

4243, слов