4
когда Аля сидела у окна, утро уже полностью вступило в свои права. серый свет растёкся по комнате, высветив пыль в воздухе, трещины на подоконнике, следы чужих шагов на полу. за окном жизнь шла своим чередом — кто-то курил, кто-то смеялся, кто-то просто шёл, не зная, что в этой комнате заканчивается что-то важное.
она сидела, поджав одну ногу, и смотрела не наружу — сквозь. в отражении стекла угадывались очертания кровати. на ней — тело, свернувшееся неловко, будто выброшенное волной. знакомое до боли.
Аля чувствовала странное спокойствие. не пустоту — ясность. ту самую, которая приходит не сразу, а после слишком многих «ещё раз», «ну последний», «она же не со зла».
ночь отпечаталась в теле: тяжесть, запах алкоголя, влажная ткань от слёз, грязь под пальцами. но внутри было тихо. непривычно тихо.
она не оборачивалась. не потому что боялась — потому что знала: если посмотрит ещё раз, решение начнёт шататься. а оно только-только встало на место.
Таня проснулась резко. не от шума — от отсутствия. тело дёрнулось, будто упало в пустоту. глаза открылись сразу, без сонной паузы. потолок был чужим. свет — слишком ярким. голова гудела, во рту пересохло, каждое движение отзывалось болью.
она попыталась приподняться — и только тогда почувствовала всё. сбитые колени, ноющую челюсть, стянувшуюся кожу на лице. память возвращалась кусками, как плохой монтаж: вспышки света, чужие руки, падение, холод улицы, дверь.
и — тепло.
Таня медленно повернула голову.
Аля??
Она всё ещё сидела у окна. спина ровная. плечи опущены, в руках сигарета, от которой она не делала даже один затяг. Пепел само падало, прожигая одежду, но ей было не до этого. Она не выглядела ни злой, ни разбитой. просто — далёкой. как будто между ними стояло не расстояние, а время.
Таня смотрела на неё и вдруг поняла, как сильно всё изменилось. раньше Аля была вся — движением, реакцией, вниманием. сейчас она была неподвижной. и это пугало больше крика.
Аля не смотрела в ответ. солнечный свет касался её лица, но не задерживался. она казалась частью утра, а не ночи.
Таня медленно села. движение далось тяжело. простыня соскользнула, обнажив бинты, синяки, пластыри на её костяшках,грязные следы, которые уже не казались героизмом. всё это выглядело жалко. не трагично — именно жалко.
она ждала. сама не зная чего. взгляда. жеста. признака, что она всё ещё здесь не просто так.
но Аля не повернулась.
Таня почувствовала, как внутри поднимается знакомое — тревожное, липкое. то чувство, когда понимаешь: тебя больше не ловят, если ты падаешь.
Аля встала. спокойно. без суеты. подошла к кровати, положила на край аккуратно сложенные вещи. движения были точными, лишёнными колебаний. не заботливыми — завершёнными.
она задержалась на секунду. взгляд скользнул по Таниному лицу, по ранам, по глазам. в этом взгляде не было обвинения. только понимание. и усталость, которую уже нельзя вылечить ни извинениями, ни прикосновениями.
Аля отвернулась первой. подошла к двери. рука легла на ручку уверенно, без дрожи.
Таня смотрела ей в спину и вдруг осознала: это не пауза. не наказание. не игра. это — конец. не резкий, не громкий. такой, который не оставляет лазеек.
в груди стало тесно. не от боли — от запоздалости. слишком многое она оставляла «на потом», думая, что Аля подождёт. что она всегда будет там, у окна, у двери, в ночи.
Аля больше не ждала.
дверь закрылась тихо.
без хлопка.
без знака препинания.
Блондинка вышла в коридор и не оглянулась. свет был резким, утро — реальным. шаги отдавались в теле, но с каждым становилось легче. она не чувствовала победы. не чувствовала радости.
она чувствовала себя живой.
и этого было достаточно.
Таня осталась в её комнате во всей этой грязи.
Но, не желая там оставаться, она быстро надела одежду, оставленной Алей, и ушла от туда прочь, оставив после себя лишь воспоминания этой ночи, и пару капель крови.
Зайдя в свою комнату, она не долго думая, рухнула на свою кровать, и сразу же уснула, не желая ничего обдумывать, и придумывать.