Глава 3
Тень в дверном проёме кабинета была густой и неподвижной. Рианна стояла на пороге, её силуэт вырисовывался напротив мягкого света лампы, что горела на столе Джона. Её голос, всего час назад звонкий от ярости, теперь был низким, безжизненным и не терпящим возражений.
— Джон? — её голос прозвучал в полумраке кабинета, резко и без предисловий, срывая с тишины все покровы. — Надо серьёзно поговорить. И это срочно.
Джон не вздрогнул. Он медленно отложил перо, которым делал пометки на старой карте, и поднял на неё взгляд. Его лицо было похоже на высеченное из камня — усталое, непроницаемое, хранящее тяжесть всех секретов этого дома.
— Я знал, что этот разговор неизбежен, — его голос прозвучал глухо, словно доносился со дна колодца. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Дверь позади Рианны тихо прикрылась, будто сама собой, отсекая их от остального дома. — Говори. Я слушаю.
Рианна вошла в комнату, но не села. Она остановилась напротив него, по ту сторону массивного дубового стола, заваленного пыльными фолиантами и странными приборами.
— Эрида, — это имя повисло в воздухе между ними, холодное и острое, как лезвие. — Кэтрин знала о ней. Искала что-то, связанное с ней, в этом кабинете. Почему?
Джон не моргнул. Его пальцы лишь чуть сильнее сжались в кулаках, — Кэтрин Пирс — пятьсот летняя вампирша. Она копается в прошлом множества семей. Это не делает твою мать особенной.
— Не ври мне, — её голос не повысился, но в нём зазвенела сталь. Воздух в комнате стал гуще, заряженным невидимой энергией. Лампа на столе дрогнула, и свет на мгновение померк. — Она пришла ко мне в больницу. Убила меня. Превратила в... это. Она знала, на кого нападает. Почему?
На сей раз Джон закрыл глаза. На его лице на мгновение промелькнула тень настоящей, немой агонии. Когда он снова открыл их, в его взгляде читалась только горечь.
— Потому что ты — дочь Эриды, — он произнёс это тихо, сдавленно. — А Эрида была не просто твоей матерью. Она была сифоном. Мощным и... неуправляемым. Кэтрин, должно быть, узнала об этом. Она видит в тебе угрозу. Или инструмент.
Тишина в кабинете повисла вновь, на этот раз тяжёлая и насыщенная недосказанность. Они смотрели друг на друга через стол — дочь, несущая в себе наследие монстра, и человек, чья попытка всё контролировать привела к хаосу.
Джон медленно кивнул, его плечи опустились под тяжестью невидимой ноши. Он видел в её глазах не просто ярость, а холодную, бездонную решимость, которую он когда-то видел в глазах Эриды. Но в отличие от Эриды, в Рианне не было безумия. Был лишь расчёт.
— Твою мать убили, — произнёс он ровно, без эмоций, будто констатировал погоду. Слова повисли в пространстве тяжёлым, ядовитым облаком.
Рианна застыла на пороге. Вся её поза, вся её готовность к разговору вдруг ушла в никуда. Она почувствовала, как пол уходит из-под ног, а сердце — то самое, что уже не билось, — сжалось в ледяной ком.
— О чём ты? — её собственный голос показался ей чужим, тонким и сдавленным, голосом той девочки, которой она перестала быть в ту ночь в больнице.
Джон медленно поднял на неё взгляд. Его глаза были пустыми, выжженными. В них не было ни лжи, ни сожалений. Только горькая, неизбывная правда.
— Твой отец. Мой брат. Сделал это. — Он сделал паузу, давая каждому слову врезаться в сознание, как нож. — Он узнал, кто она. Что она. И испугался. Не её силы... а тебя. Того, что она может передать тебе. Того, во что ты можешь превратиться.
Он отодвинул от себя бумаги, словно они были испачканы.
— Он не монстр, Рианна. Он просто слабый человек. А слабые люди, когда боятся, уничтожают то, что не могут понять.
— Он не монстр? — её голос сорвался на хриплый, надтреснутый шёпот, в котором клокотала вся боль мира. И тогда случилось невозможное. Из её глаз, гордых и ясных, по-настоящему вампирских, покатились слёзы. Они были ледяными, как её кожа, и текли по щекам, оставляя на них влажные, солёные дорожки, которые жгли словно кислота. — Он убил мою мать... а ты говоришь, он не монстр?
Она сделала шаг назад, будто отшатываясь от самого воздуха, пропитанного этой чудовищной правдой. Её руки сжались в бессильные кулаки, и капли продолжали падать на тёмное дерево пола, тихие и беспощадные.
— Я всю жизнь... — голос её предательски дрогнул, сдавленный рыданием, которое рвалось наружу, — ...жила с человеком, который убил женщину, что меня родила. Думала, что он меня любит. А он... он смотрел на меня и видел что? Напоминание о своём преступлении? Угрызения совести, которые нужно запереть в идеальной дочери?
Она резко обернулась к Джону, и в её глазах, залитых слезами, плескалась такая бездонная мука, что он невольно отвёл взгляд, не в силах выдержать её чистого, неприкрытого страдания.
— Что мне, по-твоему, чувствовать? — это был уже не вопрос, а выдох отчаяния, прошитый ледяными слезами. — Ненавидеть его? Проклясть его память? Или... или понять его? Как ты предлагаешь? Понять, что он испугался? Что я была всего лишь... ошибкой, которую нужно скрыть? Ошибкой, которая плачет сейчас, хотя не должна бы и уметь это делать?
Она замолчала, и тишину в кабинете нарушал лишь тихий, прерывистый звук её не-дыхания и ледяные капли, падающие на пол. Давление её боли было почти физическим.
— Он украл у меня всё. Даже право горевать по ней. Даже право на нормальные, человеческие слёзы. Он превратил их в это... в эту вампирскую пародию на горе.
Джон молчал. Он смотрел на слёзы, оставлявшие на её щеках едва заметные следы, словно утренняя роса на мраморе. Эти слезы были доказательством — доказательством того, что даже вампиризм не смог убить в ней самое человеческое. И это делало её боль ещё невыносимее.
— Он боялся не тебя, — наконец проговорил Джон, его голос прозвучал глухо, будто из-под толщи лет. — Он боялся силы, что дремала в тебе. Силы твоей матери. Он видел, во что она превратилась, одержимая своей магией. Он видел, как она теряла себя, и... он сломался.
Он сделал пауку, собираясь с мыслями, подбирая слова, которые не оправдывали бы, но хотя бы объясняли.
— Он думал, что защищает тебя. Ограждает от той же участи. Он хотел, чтобы ты была нормальной. Счастливой. Он любил тебя, Рианна. Своим искажённым, испуганным способом... но любил. Вся его жизнь после... после этого стала искуплением. Попыткой заслужить прощение, которого не мог даровать себе сам.
Рианна смотрела на него, и слёзы постепенно высыхали, сменяясь холодной, всепоглощающей пустотой. Горечь и ярость медленно отступали, уступая место леденящему душу пониманию.
— Так что же теперь? — прошептала она. — Мне должно стать легче от того, что он действовал из «любви»? Что он мучился? Это должно стереть всё?
Она медленно покачала головой.
— Нет. Это не искупление. Это трусость. Он прожил жизнь, притворяясь любящим отцом, скрывая свой самый страшный грех. И ты... — её взгляд стал острым, как лезвие, — ты помогал ему. Ты тоже лгал. Ты тоже хранил эту тайну.
Джон не стал отрицать. Он лишь опустил голову.
— Да. И это мой крест. Я видел, как его съедала вина. День за днём, год за годом. И я молчал, чтобы защитить его память. И... чтобы защитить тебя. Незнание иногда — благо.
— Незнание — это ложь! — голос Рианны снова окреп, но в нём уже не было слёз. Была лишь стальная решимость. — Вы оба украли у меня правду. Вы оба решили, что лучше для меня.
Она выпрямилась во весь рост, и в её осанке появилась новая, царственная уверенность.
— С сегодняшнего дня никто не будет решать за меня. Ни мёртвые, ни живые. Я знаю, кто я. Знаю, что ношу в себе. И я сама решу, что с этим делать.
Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась.
— Его память... — она произнесла это без ненависти, но и без прощения. С холодной констатацией факта. — Она останется там, где ей и место. В прошлом. А мне... мне предстоит жить с этим. И я буду жить по-своему.
***
Дверь в её комнату захлопнулась с таким звуком, будто сломалось что-то внутри мира. Не сила вампира, а отчаянный, детский порыв. И этот хрупкий щит из гнева и показной стойкости, что держал её перед Джоном, рухнул в одно мгновение.
Она не дошла до кровати. Она рухнула на неё, как подкошенная, и тело её содрогнулось от рыданий, таких яростных и горьких, что казалось, они разорвут её изнутри. В них была не просто боль одного предательства. В них была вся боль двух жизней.
В прошлой жизни — Катя. Равнодушный взгляд матери, уставшей от жизни. Запах перегара отца, его пустые глаза и пустые бутылки. Одиночество, такое пронзительное, что она мечтала сбежать в любой другой мир, в любую другую историю. И она сбежала.
Прямо в объятия кошмара.
Теперь она — Рианна. И её отец, тот самый, чьи редкие улыбки были для неё светом, оказался убийцей. Он заглянул в глаза её настоящей матери и решил, что её не должно быть. А та, что стала ей матерью поневоле, лежала в могиле. И он сам — тоже. Всё, что у неё было, всё, за что она цеплялась, оказалось ядовитой иллюзией, построенной на трупах и лжи.
А она... она стала тем, чего они все, казалось, так боялись. Монстром. Чудовищем, которое пьёт кровь и крадёт силы. Она убила невинную женщину в больнице и ощутила при этом лишь сытость. Она прикоснулась к Кэтрин и с наслаждением вобрала в себя её древнюю мощь.
Рыдания душили её, становясь беззвучными, мучительными спазмами. Она была монстром. И она была одной. Совершенно одной в этом чужом и жестоком мире, запертой в теле, которое не принадлежало ей, с памятью, которая была пыткой.
Она не могла это сдержать. Не могла быть сильной. Не могла быть стервой. Она могла только лежать и плакать, как тот самый потерянный ребёнок, которым она всегда была, пытаясь выплакать всю боль двух сломанных жизний, всю ярость, всё отчаяние.
Слёзы текли по её лицу, горячие и живые, единственное, что ещё связывало её с человечностью в этом вампирском теле. Они были мостом между Катей и Рианной, между двумя девочками, которых предали те, кто должен был защищать.
И в этом горьком, одиноком плаче не было никакой магии. Только голая, беззащитная правда.
***
Тишина в комнате была оглушительной после того, как рыдания стихли. Она лежала на кровати, разбитая, опустошённая, с лицом, мокрым от слёз, которые, казалось, вымыли из неё всё — и ярость, и отчаяние, оставив лишь леденящую, бездонную пустоту.
Она смотрела в потолок, не видя его. Перед её внутренним взором проносились обрывки двух жизней. Ссоры родителей в тесной квартире, громкая музыка, заглушающая крики. А потом — улыбка Грейсона, его тёплая рука на её голове, его гордый взгляд на школьном собрании. Всё это было ложью. Вся любовь, вся забота — лишь фасадом, за которым скрывался убийца, дрожащий от страха перед собственным ребёнком.
А потом вспышка — башня, ночное небо и резкая боль во всем теле. И пробуждение в теле монстра. Первый укус. Сладковатый вкус крови на языке, за которым последовала волна животной, всепоглощающей сытости. И ужас от осознания того, что ей это понравилось.
И Кэтрин. Холодная мощь, хлынувшая в неё, опьяняющая, как самый крепкий наркотик. И наслаждение от этого. От того, что она смогла отнять, смогла почувствовать себя сильной.
Кто она теперь?
Жалкая девочка Катя, вечно ищущая любви? Или Рианна-монстр, рождённая из страха и лжи, несущая в себе смерть?
Она медленно подняла руку, разглядывая её в полумраке. Та же рука. Та же тонкая цепочка на запястье. Но под кожей теперь билась нечеловеческая сила. И пустота, жаждущая её применить.
Она не могла вернуться. Не могла снова стать той беззащитной девочкой. Прошлое, обе её прошлые жизни, были тюрьмой, из которой не было выхода.
Осталось только будущее.
Она медленно села на кровати. Слёзы высохли. В зеркале напротив на неё смотрело бледное лицо с красными, но сухими глазами. И в этих глазах уже не было прежней растерянности. Появилась твёрдость. Холодная, отточенная, как лезвие.
Они все боялись её. Джон. Память о её отце. Кэтрин.
Что ж. Значит, это её сила. Её оружие.
Она не будет убегать от монстра внутри. Она обнимет его. Сделает его своей броней, своим клыками.
Она встала и подошла к окну. Ночь за стеклом была тёмной и безразличной. В ней таились опасности, секреты, враги.
Но теперь у неё тоже был секрет. Её боль. Её ярость. Её двойная жизнь.
Она положила ладонь на холодное стекло.
— Хорошо, — прошептала она в ночь. — Если я монстр, то буду самым страшным монстром из всех, что вы видели.
***
Раннее утро окрашивало гостиную особняка Гилбертов в мягкие, пастельные тона. Пахло кофе и свежей выпечкой — попыткой Дженны создать видимость нормальности, которая висела в воздухе зыбкой и хрупкой пеленой.
Рианна вошла бесшумно. Её взгляд скользнул по Дженне, старательно помешивающей кофе, по Джереми, уткнувшемуся в телефон и игнорирующему всех, и наконец остановился на Елене. Та сидела, обхватив руками чашку, словно пытаясь согреть озябшие пальцы, хотя чай был ещё горячим. Её глаза были опущены, а под ними лежали тёмные тени недавнего кошмара.
Рианна подошла к ней сзади. Её движение было плавным, почти призрачным. Она не сказала ни слова, просто положила руки на плечи сестры — осторожно, давая той привыкнуть к прикосновению. Елена слегка вздрогнула, но не отстранилась.
— Ты как? — тихо спросила Рианна, наклонившись так, что её шёпот был слышен только Елене. В её голосе не было вчерашней стали или слёз. Только усталая, но искренняя забота.
Елена медленно подняла на неё глаза. В них читалась благодарность за тишину, за отсутствие лишних вопросов. — Жива, — так же тихо выдохнула она в ответ, и в этом одном слове был целый океан пережитого ужаса и облегчения от того, что кошмар позади. Она слабо потянулась щекой к груди сестры.
Это был крошечный, почти невидимый со стороны жест. Но для них обеих он значил больше, чем любые слова. Они сидели так несколько секунд — Рианна, защищающим жестом обнявшая Елену за плечи, а Елена, нашедшая в этом прикосновении островок безопасности в мире, который рухнул у неё на глазах.
Дженна смотрела на них через стол, и в её глазах стояли слёзы облегчения. Джереми на мгновение оторвался от экрана, что-то хмуро буркнул про себя, но снова уткнулся в телефон, будто ничего не заметив.
А Рианна стояла, чувствуя под ладонями хрупкость сестры, и мысленно давала себе обет. Мир мог рушиться, тайны могли быть ужасными, а она сама — чудовищем. Но это — тихий завтрак, слабый жест доверия, хрупкое спокойствие — это она будет защищать. Уже не как обиженный ребёнок, а как тихая, неумолимая тень на стене. Гроза, что нависла над Мистик-Фоллс, но пока что давала передышку.
— Я должна кое-что вам сказать, — голос Рианны прозвучал тихо, но с такой неестественной чёткостью, что даже Джереми оторвался от телефона. Она глубоко вздохнула, глядя на свои руки, лежащие на столе. — Я... я теперь вампир.
Тишина, повисшая в комнате, была оглушительной. Казалось, даже пылинки в утреннем солнце замерли в воздухе.
Первой среагировала Дженна. Ложка, которую она держала, с глухим стуком упала в чашку с кофе, забрызгав скатерть тёмными каплями. — Рианна, что?.. — её голос сорвался на испуганный полушёпот. — Что за ужасные шутки? Это не смешно!
Джереми медленно опустил телефон на стол. Его лицо, обычно выражающее лишь скуку или презрение, исказилось сначала недоверием, а затем — холодной, ранящей догадкой. — Вот как, — он фыркнул, но в его глазах читался не шок, а странное, горькое понимание. — Теперь всё сходится. Исчезновение. Странное поведение. Так вот почему ты вернулась такой... другой.
Но дольше всех молчала Елена. Она не отшатнулась. Не вскрикнула. Она просто сидела, застыв, и смотрела на Рианну. Её глаза, широко раскрытые, были полны не ужаса, а чего-то гораздо более страшного — глубокой, всепоглощающей жалости и боли. Она видела в сестре не монстра. Она видела отражение собственной судьбы. Ещё одну жертву того же кошмара.
— Нет... — наконец выдохнула она, и её голос дрогнул. — Нет, Ри-ри...
Она потянулась к руке сестры, но её пальцы задрожали и остановились в сантиметре от её кожи, будто боясь обжечься или... почувствовать холод.
— Как?.. — это было всё, что она смогла выдавить из себя.
— Кэтрин, — одно это имя, произнесённое Рианной с ледяным спокойствием, стало ответом на все вопросы. Оно повисло в воздухе, ядовитое и неумолимое. — Она пришла ко мне в больницу. Это она сделала со мной.
Дженна ахнула, закрыв рот ладонью. Джереми мрачно смотрел на стол, сжимая кулаки. А Елена... на её глаза накатили слёзы. Слёзы не за себя. За сестру.
Рианна наблюдала за их реакциями, её собственное лицо было маской невозмутимости. Но внутри всё сжималось от боли. Это был её крест. Её правда. И теперь она навсегда разделяла её с теми, кто оставался ей семьёй.
***
Тишина в гостиной после слов Рианны была не пустой, а густой, насыщенной, будто воздух наполнился свинцом. Пылинки, танцевавшие в утренних лучах, застыли на месте. Даже привычный запах кофе и свежей выпечки казался приглушённым.
Рианна сидела, опустив взгляд в свои руки, сжатые в белых костяшках на столе. Она выложила всё. Всю горькую, неудобную правду, что Джон обрушил на неё накануне. Об измене отца, которого все так боготворили. О её настоящей матери, Эриде — могущественной ведьме, чью жизнь он оборвал из страха. О своей собственной природе, двойной и чудовищной — вампира и сифона.
Она ждала. Ждала взрыва. Отказа. Криков. Ужаса.
Но их не последовало.
Первой нарушила молчание Дженна. Она не закричала. Не заплакала. Она медленно, с глубоким вздохом, подняла на Рианну глаза. В них не было осуждения. Лишь бесконечная усталость и... понимание.
— Всё это время... — её голос дрогнул. — Всё это время он носил это в себе. И ты тоже.
Она потянулась через стол и накрыла своей тёплой, живой рукой ледяные пальцы Рианны.
— Бедная моя девочка. Как же тебе было страшно смириться одной с этим.
Рианна вздрогнула, ожидая чего угодно, но только не этого. Не сострадания.
Джереми молча смотрел на сестру. Его обычно колючий, надменный взгляд смягчился. Он отложил телефон, отодвинул тарелку.
— Так вот почему ты всегда была такой... странной, — пробормотал он, но в его тоне не было обиды. Было странное облегчение, будто сложный пазл наконец сложился. — Ведьма. Логично. Объясняет твой ужасный характер куда лучше, чем просто стервозность.
Он фыркнул, но потом его лицо стало серьёзным.
— Но... вампир? Это серьёзно, Ри. Это... опасно.
— Я знаю, — тихо ответила Рианна. — Но я не стану... такой. Я справлюсь.
— Ты наша семья, — твёрдо сказала Елена. Она не сомневалась ни секунды. Её рука легла на плечо Рианны, твёрдая и уверенная. — Ведьма, вампир, дочь... кого бы то ни было. Ты выросла с нами. Ты моя сестра. Это единственная правда, которая имеет для меня значение.
Она обняла Рианну, и та почувствовала, как лёд в её груди начинает таять под этим напором безусловной любви.
— Но как... что нам теперь делать? — спросила Дженна, потирая виски. Её мир рухнул, но материнский инстинкт оказался сильнее. — Солнце? Кровь? О боже, Рианна...
— Я разберусь, — поспешно сказала Рианна, видя её панику. — У меня уже есть кольцо. А с... с едой... я научусь контролировать. Я не причиню никому вреда.
Воцарилась новая пауза, но теперь она была не гнетущей, а задумчивой. Семья обдумывала. Принимала. Перестраивала реальность вокруг новой, огромной правды.
— Ладно, — наконец тяжко вздохнул Джереми. Он откинулся на спинку стула. — Значит, так. Наша сестра — гибрид вампира и ведьмы. Наш святой отец — грешник и убийца. — Он посмотрел на Рианну, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк братской досады. — Ты всегда должна была быть особенной, да? Просто быть гением или атлетом было слишком скучно?
По углам его губ поползла ухмылка. Саркастичная, колкая, но... родная.
И Рианна впервые за это утро по-настоящему расслабилась. Уголки её рта дрогнули в ответ.
— Не завидуй. Тебе достались просто гены зануды.
Дженна ахнула, но потом фыркнула, смахнув слёзу. Елена рассмеялась, лёгкий, счастливый звук.
Нормальность. Пусть искажённая, пусть с трещиной посредине. Но она вернулась. Они были всё ещё семьёй. Протестной, повреждённой, но целой. И теперь у них был самый страшный и самый главный общий секрет. И это скрепляло их крепче, чем любая ложь о идеальном прошлом.
Тишина в гостиной больше не была напряжённой. Она стала другой — облегчённой, хоть и всё ещё хрупкой, как тонкий лёд на луже ранним утром. Воздух, наполненный откровениями, казалось, наконец-то очистился, и сквозь огромные окна в особняк Гилбертов лился мягкий солнечный свет, касаясь лица Рианны. Кольцо на её пальце тихо пожирало смертоносные лучи, оставляя лишь лёгкое, почти неощутимое тепло.
Дженна первой опомнилась от коллективного ступора. Её материнский инстинкт, затмевающий даже самый оглушительный шок, заставил её подняться.
— Хорошо, — сказала она, и её голос звучал удивительно твёрдо, хотя руки слегка дрожали. — Значит, так. Вампиру нужна... особая диета.
Она направилась на кухню, её шаги были решительными. Через мгновение послышался звон бутылочек и шелест пакетов. Она вернулась с подносом, на котором стояло несколько бутылок с тёмно-красной жидкостью — запас донорской крови, который Стефан когда-то деликатно предоставил на случай чрезвычайных ситуаций. Рядом она поставила обычный стакан апельсинового сока — для себя, для Елены и Джереми. Жест был одновременно и практичным, и глубоко символичным.
— Откуда у нас дома кровь? — Выдохнула Рианна и сложила руки на груди.
Ответа она так и не услышала.
— Вот, — Дженна поставила одну из бутылок перед Рианной, стараясь не смотреть на неё слишком пристально. — На... завтрак.
Рианна медленно взяла бутылку. Пластик был прохладным. Она почувствовала, как внутри всё сжимается от голода и отвращения одновременно. Она встретилась взглядом с Дженной и увидела в её глазах не страх, а озабоченность. Заботу.
— Спасибо, — тихо прошептала она.
Джереми наблюдал за этим, откинувшись на стуле. — Ни за что не поверю, пока не увижу, как ты это пьёшь, — заявил он, но в его голосе уже не было прежней колкости. Сквозь маску бравады пробивалось любопытство. — Это вообще... вкусно? На что похоже?
— Джереми! — вздохнула Елена, бросая на него предупредительный взгляд.
— Что? Нормальный вопрос! Если у меня сестра-вампир, я хочу знать детали!
Рианна не ответила. Она открутила крышку. Сладковатый, металлический запах ударил ей в нос, и пустота внутри отозвалась жадным спазмом. Она зажмурилась и сделала глоток. Холодная жидкость обожгла горло, наполняя силой. Она поставила бутылку на стол, чувствуя, как краска заливает её щёки от стыда и облегчения.
— На... железо, — хрипло выдохнула она, глядя на стол. — И медь. С горьким послевкусием.
Джереми присвистнул, впечатлённо. — Круто. Страшно, но круто.
Елена дотронулась до её руки. — Всё хорошо, Ри. Всё в порядке.
И тогда случилось нечто удивительное. Нормальность. Медленная, осторожная, но настоящая. Дженна села и сделала глоток сока. Джереми взял свой телефон, но на этот раз просто листал ленту, украдкой поглядывая на сестру. Елена начала рассказывать о каком-то пустяковом случае в школе, словно пытаясь вернуть их к привычной жизни.
Они завтракали. Семья. С вампиром за столом. С правдой, витающей между ними, но больше не разрывающей их на части.
Рианна сидела среди них, с бутылкой крови в руке, и чувствовала, как что-то твёрдое и ледяное в её груди наконец-то раскалывается, уступая место чему-то тёплому и хрупкому. Это не было полным принятием. Раны были слишком свежи, доверие — слишком хрупким. Но это было начало.
Они не забыли. Они не простили. Они просто выбрали быть вместе, несмотря ни на что. И в этот момент это значило для Рианны больше, чем любая магия или сила на свете.
***
На следующий день, едва первые лучи солнца уступили место надёжному полуденному свету, Рианна направилась в больницу. Её шаги были быстрыми и целеустремлёнными, взгляд прямым, но отрешённым — она мысленно репетировала то, что предстояло сделать.
Больничный холл встретил её знакомым запахом антисептика и тишиной, нарушаемой лишь тихими шагами и мерным пиканием аппаратуры. Она быстро нашла ту самую старшую медсестру — женщину с усталым, но добрым лицом, которая обычно занималась распределением донорских запасов.
— Здравствуйте, — голос Рианны прозвучал ровно, но в нём появились новые, бархатные нотки, которых не было раньше. Она не стала придумывать сложных легенд. Сила, дремавшая в ней, сама подсказывала путь — простой и прямой.
Медсестра подняла на неё глаза, и её взгляд сразу же стал немного затуманенным, будто она смотрела сквозь Рианну или видела лёгкий сон наяву.
— Мне нужна донорская кровь, — продолжала Рианна, её слова обретали вес, осязаемую плотность. Они висели в воздухе, ввинчиваясь в сознание женщины. — Не для переливания. Для личного использования. Её будут забирать раз в неделю и привозить по этому адресу. — Она положила на стойку листок с адресом особняка Гилбертов. — Вы будете делать это тихо, без вопросов и никому не расскажете. Вы забудете моё лицо. Для вас это будет просто рутинной задачей. Вы поняли?
Глаза медсестры были остекленевшими. Она медленно кивнула, её пальцы сами потянулись к блокноту, чтобы записать указание.
— Да... рутинная задача, — повторила она монотонно.
— Прекрасно, — лёгкая, почти невидимая улыбка тронула губы Рианны. Она ощутила лёгкий, пьянящий всплеск силы — не от поглощения, а от контроля. От того, что её воля так легко сформировала чужую реальность. — Благодарю вас.
Она развернулась и вышла из больницы, оставив медсестру приходить в себя и вносить новое, «важное» поручение в ежедневник.
Возвращаясь домой, Рианна не чувствовала триумфа. Было лишь холодное, трезвое удовлетворение. Очередная проблема была решена. Очередной барьер между её новой сущностью и старым миром — преодолён. Она обеспечила себя ресурсом, не роясь в чужих венах и не вызывая лишних вопросов у семьи.
Теперь можно было дышать чуть свободнее. Один маленький шаг в сторону контроля. Одна крошечная победа над хаосом, что бушевал внутри и снаружи.
***
Воздух в художественном магазине был густым и сладким от запаха свежей краски, древесины и старой бумаги. Рианна стояла перед стеллажом с холстами, проводя пальцами по грубой текстуре льняного полотна. Для её вампирской кожи, ощущавшей малейшие вибрации, это было странным, но приятным ощущением — что-то простое, осязаемое, настоящее.
Мистер Эмброуз, владелец магазина, наблюдал за ней из-за стойки с видом человека, видевшего всякое.
— Редкий гость, мисс Гилберт, — произнёс он, протирая очки. — Слышал, вы поправляетесь после аварии. Приятно видеть вас на ногах.
— Спасибо, мистер Эмброуз, — её голос прозвучал ровно, вежливо. Она выбрала несколько холстов разного размера, затем направилась к полкам с красками. Её движения были точными, без суеты. Она набрала тюбики масляных красок — ультрамарин, кадмий красный, изумрудная зелень, жжёная умбра и многие других тюбиков. Потом кисти — тонкие, для деталей, и широкие, для фона. Палитру, мастихин, разбавитель. Это был не импульсивный порыв, а обдуманное приобретение. Активность, которая должна была стать якорем в бушующем море её новой реальности.
— Вас ждёт новый шедевр? — поинтересовался старик, упаковывая покупки в большую картонную коробку.
— Скорее... необходимость, — ответила Рианна, расплачиваясь наличными. Она почувствовала его на себе внимательный, изучающий взгляд. Возможно, он видел больше, чем показывал.
Но его следующая фраза была простой и искренней:
— Искусство часто ею и бывает. Лучше любого лекарства.
С тяжелой коробкой в руках, которая для её силы была легче пера, она вышла на улицу. Солнце припекало, но кольцо на её пальце надежно поглощало вредные лучи, оставляя лишь назойливое тепло. Она шла домой, и с каждой минутой странное беспокойство внутри нее утихало. У нее был план. Было дело.
В своей комнате она отодвинула кресло и поставила мольберт прямо перед эркерным окном. Разложила краски, разбавитель, разложила кисти. Комната моментально преобразилась, наполнившись творческим беспорядком. Она натянула на подрамник холст среднего размера и, не раздумывая, начала грунтовать его тонким слоем разбавленной умбры. Механические, почти медитативные движения успокаивали.
Она не пыталась никуда спешить. Она просто делала. Грунтовала. Ждала, пока подсохнет. Потом взяла уголь и начала наносить легкие штрихи — очертания будущего леса. Её рука двигалась уверенно, будто она писала это с натуры. Сначала общие массы деревьев, потом — более четкие стволы, изгибы ветвей.
Затем пришло время цвета. Она выдавила на палитру фиолетовый, синий, алый и белый. Смешивая их, она находила именно те оттенки, которые видела в голове — цвета заката, который был не умиротворяющим, а тревожным и величественным. Широкой кистью она начала закрашивать верх холста, создавая то самое небо. Оно получалось живым, пульсирующим, с переходами от нежно-сиреневого к густо-фиолетовому.
Она погрузилась в процесс так глубоко, что не заметила, как дверь в её комнату тихо приоткрылась. На пороге стояла Елена, замершая в немом изумлении. Она смотрела не на сестру, а на рождающийся на холсте пейзаж. В её глазах читался неподдельный восторг и лёгкая грусть.
— Рианна... — тихо произнесла она. — Я не знала, что ты... это невероятно.
Рианна обернулась, оторвавшись от работы. На её пальцах были пятна краски. Она не стала ничего объяснять. Просто кивнула в сторону холста.
— Иногда нужно куда-то девать то, что словами не выразишь.
Она подошла ближе, рассматривая мазки.
— Я не знала, что ты умеешь так рисовать.
— Много чего ты обо мне не знала, — тихо ответила Рианна, поворачиваясь к палитре. Её тон был нейтральным, без упрёка, просто как констатация факта.
— Да, — Елена вздохнула. — Но я хочу узнать. — Она помолчала, глядя, как сестра смешивает на палитре новый оттенок. — Мама... Миранда... она любила рисовать акварелью. Папа иногда шутил, что в нашем доме все художники в душе.
Рианна замерла на секунду. Это воспоминание было чужим, но от этого не менее острым. Оно было частью жизни, которую у неё украли.
— Я не она, — твёрдо сказала Рианна, снова погружая кисть в краску. — Я рисую не для красоты.
— А для чего? — спросила Елена, садясь на край кровати.
— Чтобы не сойти с ума, — честно ответила Рианна, глядя на своё творение.
Тишина в комнате повисла густая, нарушаемая лишь лёгким шуршанием кисти по холсту. Рианна выписывала тёмную крону сосны на переднем плане, когда слова Елены прозвучали как внезапный выстрел в этой творческой тишине.
— Я рассталась со Стефаном.
Рианна не обернулась. Её рука не дрогнула. Она лишь сделала ещё один точный мазок, углубляя тень, и только потом медленно опустила кисть.
— Вот как? — её голос прозвучал спокойно, почти отстранённо. Она повернулась на табурете, чтобы взглянуть на сестру. Елена сидела на краю кровати, сжимая в руках подушку. Её глаза были красными от недавних слёз, но в них читалась не истерика, а усталая решимость.
Рианна изучающе посмотрела на неё, её вампирское зрение улавливало малейшие оттенки боли на лице сестры.
— Может, это и к лучшему, — наконец произнесла она. Её тон был не язвительным, а... анализирующим. — Тебе нужен кто-то, не знаю... более опытный? — она слегка скривила губы, подбирая слова. — Не 17-летний мальчишка, что 150 лет назад стал вампиром, но так и не вырос внутри. Он застрял в своих идеалах и вечных терзаниях. Это должно быть утомительно.
Елена смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Она явно ожидала чего угодно — сочувствия, осуждения, вопросов, — но не такой трезвой, циничной оценки.
— Он... он хороший человек, — слабо попыталась возразить Елена.
— Человек? — Рианна мягко, но неумолимо парировала. Она указала кистью на свой холст, на мрачный лес. — Мы все здесь уже давно не люди, Елена. И хороший — не значит подходящий. Он ищет в тебе искупление за свои прошлые грехи. А ты? Что ты ищешь в нём? Защиту? Понимание? Он может дать тебе только первое, да и то с оговорками. А понять тебя... того, кем ты становишься, он не в силах. Он слишком боится тёмных сторон жизни. Даже прожив полтора века.
Она снова повернулась к мольберту, будто обсуждала не разрыв сестры с возлюбленным, а композицию на картине.
— Может, тебе стоит поискать кого-то, кто не боится тени. Кто сам состоит из неё наполовину. Такому не придётся притворяться.
Елена молчала, переваривая её слова. В комнате снова воцарилась тишина, на этот раз наполненная новым, горьким смыслом.
— И это говорит мне человек, что ни разу не встречалась ни с кем? — улыбнулась Елена, и в её глазах на мгновение мелькнул знакомый огонёк старой, беззаботной сестринской динамики.
— Эй! — возмущённо фыркнула Рианна, откладывая кисть. Она надула губы в преувеличенной гримасе, намеренно утрируя обиду. — Я читала много романов! И смотрела... ну, очень много сериалов! — она бросила взгляд на Елену, и её собственная улыбка пробилась сквозь напускную суровость. — Теоритически я подкована лучше любого твоего вампира с полуторавековым стажем! Я знаю все шаблоны: враги-любовники, друзья-детства, запретная страсть...
Она встала и, перепачканная краской, размашисто жестикулируя, начала расхаживать по комнате.
— Например, твой Стефан — это классический «трагичный герой с тёмным прошлым». Предсказуемо, как скучный сериал в три часа ночи. А Деймон... — она сделала драматическую паузу, — «опасный плохой парень с золотым сердцем где-то глубоко внутри». Уже интереснее, но тоже избито.
Елена смотрела на неё, не в силах сдержать смех. Слёзы от расставания ещё не высохли, но они уже смешивались со слезами веселья.
— А кто же тогда, о великий эксперт по сюжетам, был бы для меня идеальным кандидатом?
Рианна остановилась напротив нее, скрестив руки на груди, с видом искушенного критика.
— Однозначно кто-то за рамками твоего текущего круга общения. Кто-то, кто не играет в эти вампирские игры с самобичеванием и братскими разборками. Может быть, оборотень с чувством юмора? Или древний, уставший от всего бессмертный, который ценит тишину и хороший чай? — она подмигнула. — Главное — чтобы сюжет был свежим. А то я уже знаю, чем закончится каждый твой диалог со Стефаном.
— Ну, теперь у меня есть личный сценарист, — с улыбкой сказала Елена, поднимаясь с кровати. Она подошла к сестре и легонько толкнула её в плечо. — Спасибо, Ри. Иногда... иногда нужно услышать именно такой бред, чтобы перестать чувствовать, что мир рушится.
— Всегда пожалуйста, — Рианна ответила толчком в ответ, и на мгновение они стали просто двумя ссорящимися сёстрами, а не вампиром и девушкой, разрывающейся между мирами.
— А тебе какой нужен? — вдруг спросила Елена, уже без намёка на шутку. — Если уж теория у тебя такая обширная.
Рианна на мгновение замерла, кисть застыла в воздухе.
— Тот, кто не испугается, — тихо ответила она, глядя на фиолетовое небо на картине. — Кто увидит не монстра и не чудо. А просто... меня. Со всей этой кровью, магией и дурацкими романами в голове.
Она снова принялась за работу, и в комнате воцарилась тишина, наполненная красками, запахом скипидара и новым, едва родившимся пониманием между двумя сёстрами, которые узнавали друг друга заново.
***
Картина была закончена. Рианна отложила кисти и отступила на шаг, критически изучая работу. Лес, погруженный в тревожный фиолетовый закат, казалось, жил своей собственной жизнью. Он был законченным, цельным — отражением того хаоса и странной красоты, что царили в её душе.
Она дала краскам застыть в течение дня, терпеливость к которой её теперь обязывала вечная вампирская жизнь. На следующую ночь она вскрыла пузырёк с даммарным лаком. Прозрачная жидкость легла ровным глянцевым слоем, усиливая глубину цвета, защищая творение от времени. Запах скипидара заполнил комнату, и этот ритуал — финальный, завершающий — принёс странное умиротворение.
Затем она засела за свой ноутбук. Экран светился в полумраке комнаты, освещая её сосредоточенное лицо. Она просматривала сайты антикварных магазинов и мастерских, выискивая идеальную раму. Резную, из тёмного, почти чёрного дерева, с лёгкой позолотой по краю, чтобы подчеркнуть насыщенные тона заката. Это была не просто формальность. Обрамить картину — значит признать её ценность, дать ей место в мире.
Пока она листала галереи изображений, в её голове чётко оформилась новая мысль, следующая логичная ступень её творческого порыва. Она подчеркнула её для себя, как будто составляя ментальный список.
Следующая. Семья.
Не та, что была построена на лжи и крови. А та, что осталась. Та, что выбрала её, несмотря ни на что. Та, чьи лица теперь были отмечены печатью общих потерь и общих секретов.
Она мысленно представляла композицию: Дженна — в центре, с усталым, но твёрдым взглядом, её руки, возможно, сложены на коленях. Елена — рядом, с той новой глубиной в глазах, что появилась после всего пережитого. Джереми — чуть поодаль, с его вечной защитной броней сарказма, но уже без прежней озлобленности. И она сама. Рианна. Не вампир, не сифон, а просто часть этого странного, выжившего целого.
Она хотела написать их не фотографически точно, а такими, какими видела их связь — хрупкую, испытанную огнём, но нерушимую. Это будет не мрачный пейзаж, а портрет света, пробивающегося сквозь трещины. Её личный ответ всем тёмным силам, что пытались разорвать их на части.
Закрыв ноутбук, она снова посмотрела на свой первый законченный холст в раме, которую уже мысленно для него подобрала. Он висел пока только в её воображении, но она знала — скоро он займёт своё место на стене. А рядом со временем появится и другой. Большой. Тёплый. Семейный.