До скорой встречи
Диспансер пахнет хлоркой и чем-то приторно-сладким.
Медсёстры говорят шёпотом, шаги гулко раздаются в длинных коридорах, ночью слышно, как кто-то кашляет в палате напротив. Время здесь застывает, тянется вязко и бесконечно, как карамель на палочках, которые им иногда раздаёт медбрат с добрыми глазами.
- Тебе повезло, - говорит сосед по палате. Он ниже, лет четырнадцати, сутулый, с большими глазами и трубкой под носом. - У тебя есть шанс.
Но Хёнджин знает, что шансов нет.
Потому что сердце не растает.
Единственный, кто мог растопить его, умер.
Превратился в лотос.
Он выходит на улицу по ночам.
Дышать легче.
В тишине легче делать вид, что этот мир ещё может быть добрым.
Луна висит высоко, звёзды разбросаны беспорядочно. Феликс когда-то говорил, что звёзды - это души, которые не хотят уходить.
Хёнджин запрокидывает голову.
И шепчет:
- Привет, Феликс.
Никто не отвечает.
Феликс снится ему.
Всегда такой, каким он был в последние месяцы: худой, с бледной кожей, но всё такой же живой.
Он смеётся, наклоняется ближе, его пальцы касаются запястья, и Хёнджин ощущает тепло.
Нежность.
Как тогда, в домике, когда их губы соприкоснулись впервые, и Феликс провёл ладонью по его щеке, пробормотав что-то невнятное, с улыбкой, которая могла спасти этот мир, но не спасла его самого.
- Ты же знаешь, я тебя люблю, да?
- Да.
- Тогда проснись.
Он просыпается с комом в горле.
Смотрит в потолок.
Живот сводит от тоски.
Сердце сжимается.
Он накрывает лицо руками, сжимается в себя.
Просто один раз ещё.
Просто ещё один сон.
Просто ещё один поцелуй.
Просто чтобы он снова был здесь.
Рядом.
Конец лета
Главврач что-то черкает в медкнижке, ручка скользит по бумаге, оставляя на ней что-то, что уже нельзя стереть. Бумага впитывает чернила, как кожа впитывает солнце, как сердце - горечь.
Дядя стоит рядом, руки в карманах, плечи напряжены. Говорит с врачом, кивает, но взгляд не сосредоточен, будто всё уже понятно без слов.
На его лице что-то надломленное.
Что-то, от чего Хёнджину становится холодно.
Доктор что-то говорит - ровным голосом, будто это не имеет значения, будто это просто ещё один диагноз среди тысяч. Но Хёнджин видит, как взгляд дяди становится пустым, как губы дрожат, как пальцы сжимаются в кулаки.
Ну, тут и к гадалке не ходи.
Не вылечить.
Повезёт, если доживёт до старости.
А если нет - ну, значит, нет.
29 августа.
Он приезжает в Сеул.
Поезд мчится, за окном всё знакомое - улицы, вывески, светящиеся окна магазинов. Но внутри всё чужое. Как будто это не его город. Как будто его сердце осталось где-то в другом месте.
Дома он задерживаться не хочет.
Сразу направляется в домик.
Там тихо.
Слишком.
Дом как будто съёжился, стал меньше, старее. Дерево у крыльца наклонилось ещё сильнее, под ногами скрипит пол, запах - выцветший, словно корица и шоколад уже не могут согреть стены.
Он открывает дверь, вдыхая привычную тишину.
И встречает две пары глаз.
Точнее, кто-то двумя, а у Сынмина - только один.
Хёнджин замирает.
Сынмин опускает голову.
Хан молчит.
Пауза гудит в воздухе, как старый магнитофон, у которого зажевало плёнку.
- А где...
Хан сжимает губы.
Глаза Сынмина стеклянные.
- Минхо больше нет, - говорит он, как будто эти слова не его, как будто кто-то вложил их в его рот, заставил выговорить.
Как будто это что-то, что можно сказать вслух и пережить.
Но это нельзя пережить.
Никак.
На заднем дворе появилась ещё одна могилка.
Кто-то оставил там цветы - уже увядшие, подсохшие, с загнутыми краями лепестков.
Вот и лето.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
И май придёт.
И всё расцветёт.
И тёплые вечера.
И запах сирени.
И сухой асфальт.
И веранды кафе.
И всё будет хо-ро-шо.
Но не для него.
Он сидит в старом кресле-качалке, сгорбленный, склонив голову к земле. Сквозь приоткрытое окно проникает весенний воздух - тёплый, пряный, но уже не тот, что раньше. Где-то в кружке давно завалялся резиновый динозавр, и от одной этой мысли внутри что-то сжимается.
Морщинистые пальцы сжимают купол с розой.
Той самой.
Она стояла на его прикроватной тумбе столько лет, что, кажется, уже стала частью его. Он вздрагивает, когда стекло холодит кожу.
Рядом разбросаны старые альбомы, потёртые пледы, любимые свитера - они больше не пахнут никем, кроме времени.
Он поднимается с кресла и идёт к стене.
Той самой.
Проводит ладонью по неровной поверхности, чувствует выступающие следы краски, смешанной со временем и детским смехом.
Розовый.
Чонин.
Он тогда весь вымазался в краске, а потом убежал, не успев помыться.
Зелёная.
Банчан.
Он больше не успеет бросить курить.
Голубая.
Чанбин.
Он бы что-нибудь сказал, но... зачем говорить, если тебя больше нет?
Оранжевая.
Минхо.
Его диабет всё-таки победил.
Красная.
Хан.
Всегда говорил, что старость не для него, и оказался прав.
Чёрная.
Сынмин
Тёмное пятно на стене. Единственное, что осталось.
И жёлтая.
Феликс.
- Мы встретимся следующей весной, - сказал он когда-то.
Но их прошло уже слишком много, чтобы считать.
И всё-таки.
Этой весной они точно встретятся.
Ветер шевелит траву.
Семь могил.
Семь имен.
Семь историй, впитавшихся в эти стены, в эти коридоры, в эти детские рисунки на стенах и в резиновых динозавриков.
Хёнджин аккуратно опускается на колени, касаясь рукой самой последней могилы.
Седые волосы падают на лицо, закрывая мир.
Он не слышит птиц.
Не слышит звуков города.
Не слышит ничего.
Кроме их голосов.
Громких.
Живых.
Тех, что когда-то наполняли этот дом.
Тех, что когда-то наполняли его сердце.
И весенний ветер приносит запах сирени.
Запах дома.
Запах тех, кого больше нет.
Тех, кто больше не придёт сюда и не заварит чай с вареньем и резиновыми динозаврами.
Куда же все ушли?
- Почему сейчас апрель, а вы все укутаны в земляной плед?
На улице май. Дождь моросит по подоконнику, стекает по стеклу, стирая очертания улицы. Вода размывает дома, машины, деревья. Размывает время.
Хёнджин сидит в кресле, обхватив себя за плечи.
Седина уже полностью покрыла его голову, украсила лицо морщинами, сделала пальцы дрожащими, будто пламя свечи на сквозняке. Фотографии выцвели, стали частью воздуха. Остались только имена, но и те...
Кажется, он начал забывать их лица.
Банчан, Чанбин, Минхо, Сынмин, Чонин, Хан.
И Феликс.
Феликс, Феликс, Феликс.
Он всё ещё чувствует его. Где-то в глубине себя, где раньше билось сердце, где хранились фотографии. Там, под рёбрами, под пластами памяти, которые уже почти стёрлись. Он чувствует его тёплую ладонь, запах солнца в волосах, липкий от сладкой газировки.
Но лица уже расплываются.
Роза завяла.
Как и Феликс.
Хёнджин качается взад-вперёд, в ритме медленно затихающей песни, в такт каплям дождя за окном.
Ему страшно.
Не от того, что смерть уже близко — они все уже там, на пороге, на пыльных верандах летних домов, под земляными пледами. Ему страшно, потому что он забывает.
Имя.
Это имя — единственное, что у него теперь осталось.
Феликс.
Хёнджин закроет глаза и уйдёт, вспоминая это имя.
И где-то там, где весна, где сирень и вишнёвые деревья, где разлитый солнечный свет и запах осветлителя в воздухе, они снова встретятся.
И снова будут просто семнадцатилетними подростками.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
20 мая 2070 скорбящий старик покинул своё тело.
_________________________________________
И май придёт.
И всё расцветёт.
И тепло накроет улицы.
И веранды кафе снова заполнятся голосами.
И всё будет хо-ро-шо.
И весной он снова увидит его.