Смерть в цветах ханахаки
Цветы окутывают его тело, мягко, неторопливо, будто нашли самый подходящий горшок для дальнейшего роста. Они цепляются за кожу, прячутся в рёбра, свиваются в дыхании.
Ромашки, мимозы, гортензии.
Сакура, распустившаяся в волосах.
Лёгкие больше не расширяются в грудной клетке, только едва заметно подрагивают. Совсем чуть-чуть.
И Хёнджин не может дышать.
Он не видит ничего, кроме этих цветов, этого тела, этого мальчишки, который смеялся, как брызги дождя в летний день.
Который обещал дожить до лета.
Странно. Лужа алой крови разлилась сегодня, а погода замечательная. Будто игнорирует саму смерть.
Он тянет Феликса к себе, прижимает, греет, но пальцы зябнут, потому что Феликс уже стал частью земли, частицы пыли оседают на его коже.
А если бы он не отказал тогда?
А если бы ответил взаимностью?
А если бы раньше понял, раньше заметил, раньше услышал?
Внутри всё горит, и он бьёт себя кулаком в грудь, будто пытаясь вырвать этот ком, выбить эту боль.
Бьёт деревья, рвёт пальцы в кровь, оставляя на коре алые пятна.
Рыдает, орёт, тянет себя за волосы, задыхаясь от того, что что-то умирает внутри него.
Что-то большое, важное.
И он уже не знает, как это исправить.
Только вот исправлять уже нечего.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
На крыльце пахнет выпечкой.
Всё так же, как было тогда.
Когда он заходил сюда, следом за Феликсом, задыхаясь от смеха, когда тот тащил его на кухню, приговаривая, что он *обязан* попробовать брауни, которые делает мама.
Тогда Хёнджин ещё не знал, что такие моменты станут редкостью.
Что однажды они превратятся в призраков, бродящих по старым улицам памяти.
Что наступит день, когда он будет стоять на этом самом крыльце, дрожащей рукой нажимая на дверной звонок, а за дверью будет мама Феликса, всё такая же светлая, мягкая, пахнущая тестом и корицей.
Открывает, улыбается, будто ничего не случилось.
— Ой, Джинни, это ты. — Она выглядывает за его спину, и сердце замирает. — А где Феликс?
Больно.
Как будто кто-то протягивает руку в грудную клетку и сжимает сердце.
Он не может говорить.
Но должен.
Где Феликс?
Где Феликс?
Где Феликс?
Слова, как битое стекло во рту.
— Феликса… больше нет.
Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.
Противень выпадает из рук.
Тесто, разбитые яйца, кусочки шоколада разлетаются по крыльцу.
Миссис Ли стоит молча.
А потом падает на колени, и её крик рвёт небо.
Она не хочет верить.
Не может.
Не может быть.
Феликс же обещал.
Он обещал дожить до лета.
Хёнджин падает рядом, хватается за её плечи, держит, будто пытаясь хоть как-то собрать в руках этот хаос из боли, слёз, крика.
Из дома выбегает мистер Ли.
Останавливается.
Смотрит на жену.
Смотрит на Хёнджина.
Смотрит на противень с раздавленным тестом.
На разбитое яйцо.
И всё понимает.
Впервые в жизни Хёнджин видит, как он плачет.
Тот самый мистер Ли, который всегда был опорой, всегда был сильным, строгим, терпеливым.
Теперь стоит посреди крыльца, крепко зажмурившись, будто от этого можно вернуть всё обратно.
Будто если не видеть — значит, не существовало.
И Хёнджин чувствует, как что-то ломается внутри него.
Его обнимают.
Крепко.
Так крепко, что становится трудно дышать.
И он не понимает, как к этому относиться.
Так выглядят мамины объятия?
Не такие, которые он помнит из детства, нет.
Не такие, которые пахли духами и сигаретным дымом.
Эти — другие.
Тёплые.
Настоящие.
— Спасибо… — Голос дрожит, разрываясь на осколки. — Спасибо, что подружился с моим сыном.
Хёнджин не знает, как на это ответить.
Он не чувствует, что заслужил благодарность.
Он не смог его спасти.
Но миссис Ли не винит.
Она только гладит его по спине, будто извиняясь за что-то.
За то, что Феликса больше нет.
За то, что им всем теперь придётся жить без него.
За то, что у каждого в груди навсегда останется этот огромный пустой кусок, который никто и ничто уже не заполнит.
А мистер Ли уходит в дом.
Через пару минут возвращается с коробкой.
Ставит её на крыльцо, перед Хёнджином.
— Феликс говорил, что ты для него очень важен, — голос у него глухой, сдавленный. — Сказал, что когда он станет одним из цветков, мы должны отдать это тебе.
Коробка небольшая.
Средняя.
Хёнджин не может дышать.
Пальцы дрожат, когда он тянется к крышке.
Тусклый свет падает на стеклянный купол.
На розу под ним.
На фотографии, сделанные на полароид.
На дневник Феликса.
Сегодня придётся захлебнуться в слезах.
Уже июль.
Прошло два месяца, а будто целая жизнь.
Хёнджин всё ещё ходит в школу. Всё ещё приходит в домик. Всё ещё доживает день за днём, потому что умирать пока не время, а жить — слишком тяжело.
Но теперь домик — не домик.
Школа — не школа.
Теперь всё чужое, пустое.
В воздухе больше не пахнет корицей и печеньем. На кухонном столе нет засохших крошек, потому что некому печь брауни. В коридоре не слышно смеха, а стены со старыми рисунками теперь не кажутся уютными. Они давят, сжимаются вокруг, будто хотят напомнить: помни, как было. Помни, кого потерял.
Коты Минхо всё так же трутся о старые вещи. В этом есть что-то несправедливое.
Они не знают, что хозяева не вернутся.
Феликс больше не откроет дверь и не поднимет их на руки, смеясь.
Чанбин больше не придёт сюда с пластинками, которые он таскал из дома, чтобы гонять музыку на старом проигрывателе.
Теперь их могилы стоят рядом.
Феликс ушёл первым.
Чанбин — через две недели.
Банчан держался. Как мог. Но лёгкие не выдержали, и он умер ночью, когда никто не видел. В его стиле.
Их осталось четверо.
Минхо.
Хан.
Сынмин.
Хёнджин.
Четверо вместо восьми.
Число, которое ощущается неправильным. Которое вроде должно ощущаться как бесконечность.
Минхо, Хан и Сынмин выходят во двор.
Хёнджин следует за ними, но не участвует в разговоре.
Просто стоит.
Просто слушает.
Хан сидит на ступеньках, разглядывает стены, и его голос звучит тихо, будто он боится спугнуть призраков прошлого.
— Помните, как мы хотели сделать здесь настенную роспись? Феликс тогда предложил, чтобы каждый нарисовал что-то своё.
— Да, — кивает Минхо. — В итоге все нарисовали его.
Хан усмехается.
— Ну, не все.
— Я не рисовал. — Сынмин сжимает пальцы. — Я вообще никогда ничего не рисовал.
Минхо смотрит на него.
— Ты делал фотографии.
— Не осталось ни одной.
— Ты просто не ищешь.
Сынмин стискивает зубы.
— Что мне искать? Пустоту?
Воздух наполняется тишиной.
Длинной. Пронзительной.
Минхо тянет руки к коту, который трётся о его ногу, и гладит его по голове.
— Это не пустота, — говорит он, почти шёпотом.
— А что?
Минхо поднимает голову.
— Это память.
Хан опускает глаза.
— От памяти легче не становится.
— Но благодаря ей мы помним, каково это — жить.
Сынмин глубоко вдыхает.
Ему нечего сказать.
Хёнджину — тоже.
Он смотрит на траву, которая уже начала пробиваться сквозь землю на могилах Феликса и Чанбина, и думает, что, наверное, Минхо прав.
Память не даёт двигаться дальше, но и не даёт исчезнуть совсем.
И, может быть, это лучшее, что у них осталось.
— Странно, — Хан сидит на крыльце, задумчиво перебирает в руках старый чупа-чупс, который нашёл в углу кухни. — Обычно всех закапывал Банчан.
Никто не отвечает.
Сынмин вздыхает, пинает носком ботинка камешек.
— Мы даже не думали, что придётся закапывать его.
Минхо кивает, зажимает в зубах сигарету, но не поджигает. Просто держит, как делал Банчан. Как делал Чанбин.
Вроде бы у всех них были планы. Они должны были доучиться, съехать в большой город, снять квартиру с обшарпанными стенами, покупать дешёвую лапшу, жаловаться на жизнь, ходить друг к другу за солью, сидеть по ночам на крыше и говорить обо всём, что приходит в голову.
Но теперь Феликс лежит под слоем земли.
Чанбин рядом.
А Банчан — ещё ближе.
И кто-то из них, наверное, тоже скоро туда отправится.
И никто не может сказать, кто именно.
Минхо стряхивает сигарету на землю. Нашёл пачку в кармане Банчана, плохая привычка, но кому-то же надо продолжить её, после Чани.
— Дождь собирается, — говорит он.
Хан задирает голову, смотрит на серое небо.
— Уже собрался.
Сынмин засовывает руки в карманы, будто пытается спрятаться от этой погоды, от этого лета, которое почему-то больше не похоже на лето.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
— Я уезжаю.
Такое эхо.
Сынмин шевельнулся, но не сказал ничего. Хан посмотрел вниз, сжал ладонь в кулак, разжал. Минхо закрыл глаза.
— На месяц, — Хёнджин скользит взглядом по друзьям. Как сказать, чтобы это не звучало так... окончательно? — В диспансер. Вернусь в конце лета.
— В конце лета, — повторяет Хан, словно пробует слова на вкус.
Сынмин поджимает губы.
— Вернёшься?
— Вернусь.
Минхо прикуривает.
— Если сбежишь, я за тобой не поеду.
— Не сбегу.
Хан вскидывает руки:
— Тогда клянусь официально: если сбежишь, я приеду сам и притащу тебя за шкирку.
Хёнджин усмехается.
— Вы как будто меня хороните.
— Просто ты сам уже давно себя похоронил, — говорит Минхо. — Может, пора вылезти?
Когда поезд трогается, Хан влезает на Минхо и строит рожицу в окно.
И это больно.
Больно так, что хочется выскочить, бросить всё, закричать.
Потому что четыре месяца назад Чонин точно так же вытаскивал их с Феликсом на улицу. Потому что Чонин забирался на Банчана, так же махал рукой, а теперь вот.
Теперь вот.
Но Хёнджин улыбается.
Потому что нельзя не улыбнуться.
Потому что они все и так уже наплакались.
Потому что в этом мире слишком много прощаний, которые никто не успел сказать.
В дороге он достаёт розу в куполе.
Он не мог её не взять.
Потому что без неё было бы слишком пусто, слишком холодно, слишком неправильно.
Но когда он прижимает купол к себе, пальцы нащупывают что-то на подставке.
Маленький выступ.
Как будто тайник.
И, прежде чем мозг успевает сказать «нет», руки уже открывают.
И бумажка выпадает на колени.
Письмо.
Дрожащими пальцами Хёнджин разворачивает его.
«Эй, Хёнджин. Представляешь, уже май. Я чувствую, как болезнь забирает меня всё сильнее, но не жалуюсь. Пока ты рядом — нет причин грустить.
Спасибо. Ты наконец принял мою любовь, и, знаешь, это самое лучшее, что я мог пожелать на падающие звёзды.
Не вини себя, пожалуйста. И скажи Чану бросить курить, а то умрёт раньше меня.
Хотя, кажется, у него это не выйдет.
Мне жаль, но я не доживу до лета.
Я знаю, у нас было много планов, так что, пожалуйста, исполни их.
Даже без меня.
Я люблю тебя. И спасибо, что полюбил меня.
Прощай, мой расстаявший Хван Хёнджин».
И лёгкие отказываются работать.
И слёзы текут градом.
И сердце болит так, будто его вырвали и сожгли.
И бумажка в руках.
И он сжимает её так, будто это сам Феликс.