Пусть сердцу вечно снится май
Тёплый, как ладошка, протянутая сквозь сон. Густой, как воздух перед грозой.
Все сидят в домике. Солнце не жжёт - только согревает, укутывает, как старый плед с запахом выцветшего детства. Минхо откуда-то притащил клубнику, раскладывает её на тарелке, вытягивает ноги на стуле. Банчан крутит в руках кассету, перечитывает чьи-то старые записи.
Кто-то, громко засмеявшись, выскакивает на улицу.
- Эй, сюда!
Хан с Чанбином переглядываются.
- Побежали?
Они выскакивают следом.
Феликс не отрывается от своего блокнота - бумага шуршит под пальцами, клей липнет к подушечкам. Лепестки, журнальные вырезки, что-то написанное полупрозрачными чернилами, которые видны только под солнцем.
Хёнджин сидит у стены. Возится с карандашами.
Тигр. Собака. Лисица. Ветка жасмина.
Феликс краем глаза замечает, как он иногда проверяет телефон.
Хёнджин уже больше недели не появлялся дома у тёти.
Школа? Ну, он туда ходит. Иногда. Никто не знает, остаётся ли он на уроках.
- Хёнджин.
- Хм?
- Пошли на пруд?
Вода гладкая, как стекло.
Они кидают камушки, смотрят, как они прыгают по поверхности, разбивают отражения.
- Три! - кричит Сынмин, радостно подпрыгивает.
Чанбин мастерски ловит желудь, запущенный Ханом, пихает его в карман, а потом достаёт обратно - кладёт на ладонь, дует.
Жёлудь катится по траве.
- Доживём до лета, - говорит кто-то.
Феликс вдруг чувствует, как внутри что-то сворачивается клубком, сжимается.
Сердце.
Корни.
Сжимают его руку.
- Доживём, - говорит он.
Хёнджин бросает в воду ещё один камушек.
- Почему?
Феликс сжимает пальцы, скрывая дрожь.
- Можно будет ловить божьих коровок и тонуть в речке. Ну или топить других.
Они смеются.
Только Феликсу не смешно.
Он не доживёт.
Он укутается под землёй, как под большим одеялом, и уснёт.
Станет растением. Станет лотосом при солнечном свете.
- Мне пора, - говорит Хёнджин.
Все уже разбежались.
Феликс кивает.
Хёнджин забрасывает портфель на плечо. Надевает свитер.
Феликсов.
Наклоняется.
Минеральные щёки.
Губы.
Но Феликс утягивает его в поцелуй.
Запах травы, солнца, лета.
Губы жжёт.
Феликс прижимается ближе, не даёт отстраниться.
Как будто сможет удержать его здесь.
Как будто сможет удержать его здесь.
Хёнджин тяжело дышит.
Феликс улыбается.
- Беги.
Хёнджин бежит. Бежит, а мысленно ещё там, с Феликсом. В объятиях, в поцелуе.
Феликс остаётся.
Скатывается по дереву, прижимает колени к груди.
Он чувствует.
Он чувствует.
Он не доживёт.
Чонин не дожил.
По телу расползаются стебли.
Корни.
Мимозы.
Ромашки.
Рыжеватые волосы Феликса трепещут на ветру, будто язык пламени, будто лепестки цветка, что вот-вот слетят с тонкой ножки и унесутся в тёплый май. Ветер играет с ними, путает, словно детские пальцы в старом свитере, вяжет узлы, которые никто не распутает.
Он сидит у пруда, опустив ладонь в воду, чувствует, как течёт сквозь пальцы. Холодная. Прозрачная. Лёгкая, как дыхание перед сном.
Где-то вдали раздаётся чей-то голос, зовущий по имени, но Феликс не отвечает.
Лежит на траве, распластав руки.
Глядит в небо.
Солнце заливает глаза, горячее, липкое, как мёд.
Он прищуривается.
Где-то там - вдалеке - летают птицы.
Где-то там - совсем рядом - в сердце разрастаются корни.
Он тяжело дышит.
Зажмуривается, цепляется пальцами за траву, будто за спасательный круг.
Но трава ломается.
А ветер играет его волосами, трепещет ими, как знаменем.
Как прощанием.
Глаза закрываются.
По голове расползаются воспоминания.
О сказочных ребятах.
О больных детях.
О Хёнджине.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
Тётя смотрит на него - глаза опухшие, ресницы склеены слезами, губы дрожат. И Хёнджин не отводит взгляда, позволяет ей ударить, пусть. Пусть разрядит боль, пусть выплеснет всё, что копилось в груди эти недели, месяцы, годы. Пусть бьёт, а он выстоит. В конце концов, это меньшее, что он может для неё сделать.
Её ладонь шлёпает по его щеке - сухая, горячая, но не сильная. Она будто сама боится причинить ему боль.
- Где ты был? - вырывается из неё.
Голос хриплый, надломленный, как плёнка на старой кассете.
Хёнджин молчит.
Сзади раздаются шаги - это дядя. Он задержался на работе, но не мог бросить её одну в таком состоянии.
Тётя вдруг всхлипывает и притягивает его к себе. Обнимает так крепко, как, наверное, никто и никогда его не обнимал. Ни мама, которая когда-то ушла, оставив его на пороге. Ни друзья, которые были рядом, но не могли заглушить пустоту внутри.
Запах её свитера - тёплый, домашний, пропитанный чем-то таким родным, что у Хёнджина щиплет в носу.
Он садится за стол, берет в руки кружку - горячая, обжигающая.
Чай с вареньем.
Это Феликс научил его так пить.
Тот говорил, что так теплее. Что сладость забивает горечь.
Хёнджин обхватывает кружку ладонями и рассказывает.
О домике.
О ребятах.
О больных детях, которые смеются сквозь приступы боли.
О Феликсе.
Тётя смотрит на него, не перебивает. Только иногда кивает, вытирает уголки глаз платком, который давно промок насквозь.
А потом раздаётся звонок.
Резкий, словно хлопок двери в пустом доме.
Хёнджин вздрагивает.
Тётя тянется к телефону, но он перехватывает её руку, заглядывает в экран.
- Банчан?
Щёлкает кнопкой, подносит телефон к уху.
Голос Банчи срывается, дрожит.
- Джинни... Джинни, пожалуйста!
Тяжёлое дыхание, шум, какие-то голоса на фоне.
- Быстрее в лес! Феликс... он...
Связь обрывается.
Кружка падает со стола, варенье растекается по полу алыми разводами.
Хёнджин бежал, будто пытался перегнать время, догнать ту секунду, где всё ещё было хорошо. Где ещё можно было что-то исправить.
Он не видел дороги, не слышал гудков машин, не чувствовал, как острые камешки пробивают кроссовки. Всё, что заполняло его голову, - слова Банчана, пульсирующие в висках.
Скорее.
Скорее.
Скорее!
Он вылетел на поляну, споткнулся, едва не упал.
В домике - никого.
Значит, у ручья.
В траве - чьи-то разбросанные вещи, смятые пледы, чей-то блокнот с наклеенными лепестками, словно подготовленный заранее.
А рядом - они.
Все.
Молчаливые, разбитые.
А посередине, там, где трава подгибается под чужой тяжестью, лежит Феликс.
Его лёгкое дыхание почти не слышно, лишь колышет тонкие стебли, прорастающие сквозь него, из него.
- Феликс...
Колени вдавливаются в мягкую землю, руки тянутся, как будто могут удержать его здесь, вытащить обратно, не дать ускользнуть.
Он поднимает его, бережно, но неосторожно, слишком отчаянно. Феликс не жалуется.
Просто улыбается.
Сквозь кашель, сквозь рвущиеся лепестки, сквозь тёмные ресницы, усыпанные пыльцой.
- Мы хотели... - голос Хёнджина срывается. - Мы же хотели излечиться.
Феликс качает головой, волосы его шевелятся, осыпая землю светлыми прядями, между которых цветёт сакура.
- Извини, Хёнджин, но, похоже, я не доживу до лета.
Хан кусает свитер Минхо, заливаясь рыданиями. Банчан вытирает лицо дрожащими руками, но ничего не помогает.
Каждый умирает на чьих-то руках.
Ёнджун на руках Субина.
Субин на руках Тэхёна.
Тэхён на руках Чонгука.
Чонгук на руках Минхо.
Чонин на руках Банчана.
А теперь... теперь Феликс умирает на руках Хёнджина.
И что-то ломается внутри него, что-то разрывается, умирает вместе с Феликсом, с его последним вздохом, с последним прикосновением, тёплым, слабым, затухающим.
- Увидимся... следующей весной... - шепчет Феликс.
Глаза его закрываются, губы чуть дрожат.
И - всё.
Мир замирает.
Пауза.
Последний вдох.
Последний удар сердца.
Тишина.
А потом, спустя мгновение или вечность, мир вновь приходит в движение.
Феликс становится лёгким, почти воздушным.
Как облако.
Как солнце, растворяющееся за горизонтом.
Как лепестки, ускользающие из его пальцев.
Ромашки опускают головы.
Гортензии вздрагивают на ветру.
Сакура шелестит.
И Хёнджин...
Хёнджин просто держит его в своих руках и не понимает, как жить дальше.
8 мая 2000 года Феликс оборвал жизнь, превратившись в цветок.