Смерть в свитере мелкой вязки с вышивкой лисы
Сегодня 27 апреля.
Плюшевый день, полный смеха, радости и крошек от печенья. Коты Минхо сидят на подоконнике, солнце лениво шлёпает их по спинам. В комнате пахнет клубникой и чем-то тёплым, может, светом. Может, тем, что они все ещё здесь.
Феликс лежит на кровати, вжимаясь в Хёнджина. Рыжие волосы шершаво путаются в пальцах, веснушки горят на щеках, как крошечные солнца. Хёнджин целует его в висок.
— Ты знаешь, что я люблю тебя?
Феликс моргает.
— Догадывался.
— А ты?
Феликс улыбается.
— Я люблю зоопарк.
Хёнджин кусает губы.
— Ты излечишься?
Феликс жмурится. В груди что-то растёт, раздвигает рёбра, пробивается в сердце. Он видит, как расцветает внутри.
— Уже поздно.
Дом в лесу стоит на ушах. Чонин, Хан и Минхо устроили революцию, орудуя деревянными ложками. Коты скачут между ними, будто на арене.
— Товарищи! — Чонин встаёт на табуретку. — Нам нужна стратегия!
— Нам нужна еда, — Сынмин отталкивает его ногой.
— Эй, Мин, ты отстал от жизни.
— Это ты отстал от обеда.
Хан крутится на месте, раскинув руки, и кричит что-то про свободу, но в этот момент Чонин падает.
Тихо.
Ложка выскальзывает из руки, стучит о пол. Чонин хватается за грудь.
— Эй, — Бан Чан первым бросается к нему, ладони в муке. — Эй, Чонин.
Чонин смотрит, как мука с рук Бан Чана падает на его запястья.
— Что делать, если ты не врач?
Его голос дрожит.
Феликс бросается к нему, но что толку? Что толку, если корни пустились в вены, если лёгкие заполнились кровью, если он уже не дышит.
Чонин смотрит на них.
— М-мне....мне страшно... — но он захлёбывается кровью.
Минхо трясёт его за плечи.
— Чонин.
Чанбин захлёбывается воздухом.
— ЧОНИН.
Феликс и Хёнджин вжимаются руками к сердцу Чонина.
А потом Чонин просто… перестаёт быть. Он растворяется и становится чем-то бóльшим.
Пространство гнётся. Коты выгибают спины. Печенье остаётся на столе, нетронутое.
Сегодня 27 апреля 2000 года.
Сегодня они потеряли его.
Сегодня Ян Чонин умер.
Он больше не вернётся в этот мир.
Он больше не приготовит своё фирменное печенье.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
Банчан стоит у задней части дома. Лопата тяжело вжимается в ладонь, оставляя после себя красные полосы, которые исчезнут через минуту, но память о них останется. Ногти грязные, под ними застряла земля. На месте, где когда-то лежала трава, теперь бугорок. Свежий, ещё тёплый от солнца. На нём лежит тарелка с печеньем. Рядом свитер, тот самый, в котором Чонин любил сидеть вечерами, натягивая рукава до самых пальцев. И кассета. Любимая. Чонина.
Банчан закуривает. Сигарета дрожит между губ, дым царапает горло, вырывается наружу, растворяется в воздухе. Он не смотрит на бугорок. Глаза скользят по земле, но не фокусируются.
Сзади тёплая ладонь ложится на его плечо.
— Чан? — тихо говорит Хёнджин.
Банчан не оборачивается.
— Не говори мне, что я курю.
Хёнджин молчит. Только аккуратно кладёт на могилку жёлтый цветок. Тот слегка шевелится от ветра, будто машет кому-то невидимому.
— Я звонил его маме, — голос Банчана звучит так, будто его пропустили через старую аудиоплёнку, которая заедает на одном и том же месте. — Она бьётся в истерике. Кажется, ей нужна скорая.
Хёнджин достаёт телефон. 43 пропущенных. 12 сообщений. "Тётушка". Он не ответил. Не позвонил. И не поедет.
— Где ребята?
Банчан стряхивает пепел.
— Они не любят смотреть на смерть.
Хёнджин переводит взгляд чуть дальше. Несколько холмиков. Пять. Шесть.
— Кто это?
Банчан молчит.
— Когда-то нас было больше, — наконец отвечает. — Каждый раз мне приходится хоронить их одного за другим.
Хёнджин вжимает язык в нёбо. Горький привкус железа.
Он не успел узнать Чонина как следует. Только недавно познакомился, только начал привыкать к его голосу, только начал подмечать, как он смотрит на облака, как смеётся, когда в доме гаснет свет, как у него дрожат руки, когда он пытается сделать что-то в первый раз.
И теперь его нет.
Лейкемия забрала его так, как забирает всех. Не спеша, но неизбежно.
Болезнь всегда побеждает. Всегда берёт верх. Это не вопрос удачи. Это вопрос времени.
Банчан глубоко вздыхает, выкидывает сигарету, давит её носком ботинка и разворачивается.
— Пошли.
Они заходят внутрь.
Атмосфера вязкая, как застывший мёд. Можно утонуть, можно захлебнуться.
Сынмин сидит на коленях и оттирает кровь с пола. Кисти двигаются механически, будто можно стереть не только пятна, но и саму смерть.
Чанбин копается в стопке кассет. Последние, которые смотрел Чонин.
— Всегда его подкалывал за них, — говорит он тихо.
Хан смотрит на тарелку с печеньем.
— Он приготовил их последний раз, — шепчет. — Теперь они будут стоять под стеклом. Чтобы помнить.
Розовая ладошка на стене кажется живой.
Когда-то они смеялись, оставляя отпечатки.
В тот день они оставляли отпечатки вместе, смеясь, толкаясь. Теперь этот след напоминает о себе.
Теперь будто кричит:
Он не вернётся.
Он не залезет Банчану на шею, не будет смеяться, не выиграет в "Неунывайке".
Он умер.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
Утро пахнет молоком и ванилью. Открытое окно впускает тёплый апрельский воздух, он проскальзывает по полу, касается стоп, заставляет Феликса поёжиться. Где-то на кухне звенит ложка о чашку, кто-то хлопает дверцей холодильника.
Мама поправляет на нём свитер.
— Не замёрзни, — говорит она.
Феликс кивает, но свитер всё равно снимает. Пусть в рюкзаке полежит.
На улице тепло, но ветер всё же подкрадывается к шее, пробирается под рубашку. Не страшно. Сегодня 2 мая. Сегодня они идут в зоопарк.
— Жаль, Чонин не дожил, — бросает Хёнджин, закидывая руки за голову. — Он бы у лисиц весь день торчал.
Все замолкают.
Чонин.
Теперь это имя звучит по-другому. Раньше оно наполняло воздух смехом, теперь — тишиной.
Феликс сжимает лямку рюкзака.
— Он бы точно что-то напутал, — говорит он и натягивает улыбку. — Принёс бы корм для птиц и пытался накормить тигра.
Все смеются. Несмело. Но смеются.
Сынмин пихает Феликса в плечо:
— И ты бы его прикрывал.
Феликс пожимает плечами:
— Конечно.
Смех стихает.
Но тишина уже не давит.
Зоопарк встречает их запахом прелых листьев и сладкой ваты. Воздух здесь другой. Насыщенный, будто если вдохнуть глубже, можно почувствовать лето.
Феликс идёт первым, его мама держится чуть позади, следит. Они скользят вдоль клеток, вглядываются в глаза зверей, будто ищут там что-то. Может быть, ответы.
Хёнджин останавливается у вольера с оленями.
— Смотрите, — зовёт он, указывая на маленького детёныша, жмущегося к матери. — Ему, наверное, страшно.
— Он привыкнет, — отвечает Банчан, жуя сахарную вату. — Мы все привыкаем.
— Не все, — шепчет Феликс, но никто его не слышит.
Ещё пара шагов, ещё один поворот.
Клетки с лисами.
Феликс задерживает дыхание.
Чонин бы здесь замер. Приклеился бы к ограждению, уставился в рыжие морды, пересчитывал бы пятна на шерсти.
— Знаете, — говорит Чанбин, разглядывая животных, — говорят, у лисиц нет постоянного дома. Они ночуют там, где застала ночь.
Феликс смотрит на клетку.
— Жаль.
— Почему?
— Они не знают, каково это — возвращаться домой.
Кто-то молчит, кто-то кивает.
Мама зовёт дальше.
Феликс бросает последний взгляд на лис.
Те смотрят в ответ.
Глаза в глаза.
Ветер несёт запах сосновых иголок и чего-то далёкого.
И только голос мамы выводит Феликса из тягосных мыслей.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
Май давит.
Он будто затёкшая нога, которую никто не потряс, будто утренний звон будильника, который так и не выключили. Май — это воздух, сжатый между рёбрами, это солнце, встающее слишком рано, это Феликс, который снова жуёт лепестки.
Горькие. Терпкие.
Из глотки вырывается очередной цветок — плюхается в ладонь.
Сколько ещё?
Сколько он сможет так?
— Феликс? — голос Хёнджина.
Он стоит в дверях, глаза в темноте комнаты светятся, как у кошки.
— Ты чего не спишь?
Феликс сжимает пальцы, пряча лепестки.
— Не хочется.
Хёнджин заходит в комнату, садится рядом. Ложится.
Феликс чувствует тепло через тонкую ткань футболки.
— Давай забудемся? — шепчет Хёнджин.
Феликс кивает.
**
На следующий день все собираются у домика.
Чанбин что-то рассказывает, жестикулируя руками, Банчан кивает, Сынмин роняет голову на стол, притворяется, что засыпает.
Минхо кормит своих котов, которых кто-то уже успел прозвать мини-тиграми.
Феликс смеётся.
Всё так же.
Только внутри, где-то в самом центре, стебли вжимаются в сердце, будто проверяя, насколько ещё он выдержит.
Хан ловит его взгляд.
— Ты какой-то бледный, — замечает он.
Феликс моргает.
— Веснушки всё скрасили, — шутит он.
Хан хмыкает.
Банчан бросает ему пакетик с печеньем.
— Ешь. А то похудел совсем.
Феликс ловит.
Но еда застрянет в горле.
Там, где уже пустили корни мимозы.
Там, где ему уже не победить.