Кашляю сиренью, улыбаюсь вишней
Хан хлопает глазами, как будто кто-то выключил свет прямо у него в голове. Смотрит на ложечку, потом на Минхо, потом снова на ложечку.
— Ну и что, — говорит наконец, но ложку отдёргивает. — Просто хотел, чтобы тебе было сладко.
— Сладко и так, — Минхо фыркает, будто у него за щеками лимон, но в уголке губ почему-то зависает что-то похожее на улыбку.
Кто-то храпит. Кто-то скрипит ложкой по пустой тарелке. Кто-то (и это явно Банчан) уже свернулся клубком у батареи, натянув на нос свитер, в котором когда-то был Феликс.
— Мы вообще-то не собирались спать, — напоминает Хёнджин, подтягивая колени к груди.
Феликс кивает, проводит ладонями по полу, как будто тот живой, как будто у него можно украдкой что-то попросить. Например, чтобы ночь не кончалась.
Хёнджин скребётся носком по полу, вытягивает руку к Феликсу и кладёт ладонь ему на лоб.
— Ты горячий, — шепчет он.
— Я всегда такой.
— Это не нормально.
Феликс пожимает плечами. Конечно, не нормально. Но с какого-то момента всё в этом мире стало ненормальным. Ребята спят, но если прислушаться, можно услышать, как дышат их болезни. Кто-то задыхается от слишком слабого сердца, кто-то боится лишнего грамма сахара в крови, кто-то однажды захлебнётся своими цветами, но пока что они просто дышат.
— Тебе не больно? — спрашивает Хёнджин.
Феликс разглядывает свои руки. Кожа тонкая, почти прозрачная, вены синеватые, как следы чернил на бумаге.
— Сейчас — нет.
Хёнджин не отводит взгляда, словно хочет запомнить его таким. Феликс тянется к розе в стеклянном куполе, кончиками пальцев касается стекла.
— Ты боишься? — спрашивает Хёнджин.
— Нет.
Он врёт. Они все врут. Они боятся смерти больше всего на свете.
Но не скажут об этом.
Субботнее утро пришло на цыпочках, залезло под одеяла, щекотнуло кончиками солнца уставшие веки. Кто-то пробормотал во сне, кто-то уткнулся носом в подушку, а кто-то уже полусонно блуждал по квартире в поисках чая.
Родители Феликса ушли рано. Мама поцеловала его в лоб, шёпотом пообещала зоопарк в следующие выходные.
— Как будто нас самих не запрут в клетку, — буркнул Минхо, на что Феликс только хихикнул.
Они сидели за столом, обмотанные пледами, с греющимися в ладонях кружками чая, и смотрели, как солнце разливается по полу. Хан ковырял варенье ложкой, но так и не решился протянуть Минхо.
— Ладно, сегодня будет хороший день, — заявил Чонин и встряхнул банкой с сахаром. — Готовим печенье.
— Ты в прошлый раз чуть не сжёг квартиру.
— Я в прошлый раз учился.
Феликс улыбнулся. Учиться жить — самая сложная наука, но они уже преуспели. Хотя бы в том, чтобы просто быть рядом.
Мука оседала на волосах, сахар похрустывал на полу, а тесто оказалось везде, кроме самой миски. Чонин перемазал нос, Хан перепутал соль с содой, а Феликс высыпал шоколадную крошку мимо чаши.
— Теперь точно будут волшебными, — засмеялся он.
Хёнджин не смеялся. Он смотрел на светлые пряди, на нежную кожу, на эти губы, что смеются, даже когда внутри всё разваливается.
— Не выгляди таким больным, — пробормотал он.
Феликс моргнул.
— Я не специально.
— Знаю.
Они молчали, пока остальные ожесточённо спорили о температуре выпекания. Потом Феликс дёрнул Хёнджина за рукав и потянул за собой.
В ванной было тихо. Шум воды заполнял пространство, будто можно было от него спрятаться. Феликс роился в шкафчике, пока не нашёл нужную коробку.
— Она давно тут лежит, — сказал он, держа в руках мамины старые краски.
Хёнджин провёл пальцами по упаковке. Рыжий.
— Уверен?
— А ты?
Хёнджин не ответил, только открыл тюбик и сжал в ладони мягкие волосы.
Феликс стоял с закрытыми глазами, а Хёнджин осторожно, будто боялся его сломать, выжимал краску, размазывал её по прядям, втирая в кожу.
— Так лучше? — спросил он, когда краска потекла с пальцев в раковину, а волосы уже начинали окрашиваться в тёплые оттенки заката.
Феликс открыл глаза. В зеркале отражался кто-то, кто всё ещё был собой, но уже не выглядел так обречённо.
— Пока ты здесь, — сказал он, улыбаясь, — мне всё равно.
— Ты чё, блондина съел? — выпалил Чонин, первым замечая Феликса в дверном проёме.
Тишина длилась секунду. Потом Минхо вскинул брови, Хан выронил ложку в тесто, а Чонин хлопнул себя по коленям, будто пытался убедиться, что не спит.
Феликс улыбнулся, вытирая мокрые от краски руки полотенцем. Рыжий цвет ещё не до конца взялся, кое-где пробивались остатки светлого, но он уже казался другим. Будто солнце чуть сместилось, упав именно на него.
— Чё уставились? — Хёнджин бросил полотенце на плечо и прошёл мимо, нагло скидывая ноги на табурет.
— Я просто не привык, — пробормотал Минхо, разглядывая его, будто видел впервые.
— Как тебе? — Хан подпёр щёку кулаком, смешивая тесто.
Феликс сделал шаг в сторону и покрутился, будто демонстрируя новый образ.
— Мне кажется, неплохо.
— Это самое мягкое, что я от тебя слышал, — фыркнул Чонин, но на лице у него была настоящая, тёплая улыбка.
Хёнджин не сказал ничего. Просто посмотрел. Смотрел долго, как на что-то своё. Как на закат, который нельзя потрогать, но можно запомнить.
***
Кухня была горячей. Запах ванили перемешался с шоколадом, сахарные крошки хрустели под ногами, а масло с шипением упало на плиту. Минхо вцепился в венчик, когда Хан попытался разбить яйцо прямо ему на руку.
— Я тебя этим венчиком пришибу, клянусь, — прорычал он.
— Попробуй, — Хан улыбнулся так, будто не верил в угрозу.
Чонин залез на стол и с гордостью смотрел сверху вниз на весь этот хаос.
— Это будет самое идеальное печенье, — провозгласил он.
Феликс засмеялся, вытирая муку со щёк.
— Ты всегда так говоришь.
— И я всегда прав.
***
Через полчаса противень с печеньем остался на столе, а они — кто где. Чонин улёгся прямо на пол, подложив под голову полотенце. Минхо отвоевал диван, Хан растянулся рядом, закинув ноги ему на колени.
Феликс втиснулся между подушками, вцепившись в свою кружку чая, который уже успел остыть. Хёнджин просто сел рядом, молча, без вопросов, без ненужных слов.
— Мы когда-нибудь забудем это? — вдруг спросил Феликс, смотря на потолок.
Чонин фыркнул.
— Ты серьёзно? Как забудешь то, что пахнет так вкусно?
Минхо зевнул, сбрасывая с себя ногу Хана.
— Иногда мне кажется, что забудется даже то, что запомнилось.
— Тогда давайте не забывать, — предложил Хан.
Все замолчали. Запах печенья медленно остывал, дневное облачное небо накрывала их дом мягкими тенями.
Феликс почувствовал, как Хёнджин лёг рядом. Чуть ближе, чем можно было. Чуть теплее, чем должен был быть.
Феликс закрыл глаза.
Пока он был здесь, пока они были все здесь — забывать не хотелось.
— На улицу, на улицу, — бормотал Чонин, свесившись с дивана.
Минхо бросил в него подушкой.
— Куда ты собрался, гоблин?
— Коту под хвост твои вопросы, Минхо, мы идём в лес.
— Ну да, мне-то обязательно за тобой волочиться, — Минхо закатил глаза, но вставать всё равно начал.
Феликс поднялся с пола, сонно потянулся и посмотрел на Хёнджина. Тот уже накинул куртку, но не торопился выходить.
— В лес? — уточнил Феликс, натягивая на руки длинные рукава.
— В домик, — кивнул Чонин.
Хан уже зашнуровывал кроссовки, его глаза светились нетерпением.
— А коты? — напомнил Минхо, прежде чем они выбежали за дверь.
Феликс вспомнил: серый, полосатый, ленивый, разлёгшийся на крыльце. Который вчера зевнул так, будто вот-вот заговорит. И два рыжих, один из которых смотрел, как Феликс дышит, пока тот засыпал, а второй играл с носком Бан Чана.
— Думаешь, они ждут нас?
Минхо закатил глаза, но в голосе его была мягкость.
— Они всегда ждут.
Погода была почти прозрачной. Лес пах холодной землёй и чем-то сладким, может, ягодами. Может, прошлым летом.
— Чувствую себя детьми, — Хан подпрыгнул на корне дерева, почти не сбиваясь с шага.
— Мы и есть дети, — Чонин сунул руки в карманы.
— Не совсем, — заметил Минхо, но не стал объяснять.
Феликс шёл рядом с Хёнджином, слышал, как тот вдыхает воздух, слышал, как куртка шуршит от движения.
— Может, мы просто не умеем взрослеть, — пробормотал Феликс, думая, услышит ли его кто-нибудь.
Хёнджин услышал.
— Может, это и к лучшему.
Домик пах деревом, старым пеплом от камина и чем-то тёплым, чем-то родным.
Коты, конечно, были здесь.
— Лежебоки, — Минхо присел на корточки, протягивая руку. Серый приоткрыл один глаз, лениво потянулся. Два рыжих спрыгнули с подоконника и уткнулись в его ладонь.
— Они тебя любят, — заметил Феликс, садясь рядом.
Минхо пожал плечами.
— Потому что я их тоже.
Чонин повалился на диван, закинув руки за голову.
— А чего нам ещё надо, а? Нас любят коты, нас любят друг друга, даже лес, наверное, нас любит.
— Лес не умеет любить, — Хан сел на подлокотник.
— Ты что, сам лес, чтобы знать?
Феликс улыбнулся.
Коты мурчали, лес дышал за окном, а день казался чуть мягче, чем обычно.