Зимняя весна для умирающих
Он не рассказывал, откуда взялась эта роза, и никто не спрашивал. Она просто стояла под стеклянным куполом, как выдохнувший последний лепесток секрет, который никто не должен был разгадать. Но что-то внутри Хёнджина подсказывало — эта роза не случайна, она слишком похожа на него самого. Словно что-то из Феликса проросло, что-то алое и упрямое, и теперь он держит её здесь, как память или как обещание. Но... кажется, она медленно увядает. Чуть-чуть. Почти незаметно.
— Хёнджин! — Феликс позвал его так, будто весна кричит через открытое окно, и тот вздрогнул, оборачиваясь.
Феликс уже успел зарыться в гору пледов, подушек и, кажется, даже свитеров. Некоторые выглядели старыми, с выцветшими нитями, а другие — совсем новыми, с вышивкой, такой аккуратной, будто сделанной машинкой.
— Сам вышиваешь? — спросил Хёнджин, разглядывая швы.
Феликс кивнул, будто это что-то совсем обыденное. Разве все не вышивают для друзей слова, которые хочется сказать вслух, но язык заплетается?
Потом он уже мчался в гостиную, а за ним вся остальная стая — саранча, не иначе. Разбежались, расхватали свитера, и ни один даже не попытался пререкаться, не вырывал чужой. Значит, у каждого был свой. Глупые нашивки, глупые надписи, но когда накидываешь на плечи — тепло.
А вот и звёздный час Чонина. Он торжественно достаёт "Неунывайку", как древний артефакт, и все дружно замирают в восхищённом "вааааа". Вещи, которые находит Феликс, всегда особенные. Такие вещи могут поменять даже погоду за окном.
Пока они рассаживались, Банчан раздавал кружки с чаем. Забыл варенье. Опять. Ну и ладно, чай без варенья — всё ещё чай.
— Правила для новичков, — Феликс взялся объяснять, вертя в пальцах котообразную фигурку.
Хёнджин слушал, кивая. Всё просто: гонка, броски кубиков, домики, фигурки. Надо вывести всех своих в домик, надо выбить шестёрку, чтобы начать, надо не дать другим пройти вперёд. Глупо, но они играли в это, как в самое серьёзное дело на свете.
Феликс первым бросает кубик. Шестёрка.
— Мои коты идут в атаку! — объявляет он с диким блеском в глазах.
Все смеются. Они просто играют, пока могут. Никто не думает о завтрашнем дне, никто не считает, сколько ходов осталось.
В конце концов, они будут убиты весной.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
Феликс высыпается на полу рядом с игрой, будто потерял все кости в теле, и теперь его можно складывать обратно по кусочкам, как лего. Хёнджин сидит рядом, ногой покачивает воздух, и кажется, что эта ночь будет длинной. Никто не выключает свет, никто не проверяет время.
— Ты просто повержен, — тянет Хёнджин, смотря, как Феликс ковыряет игральную фигурку ногтем.
— Нет, я просто не хочу быть первым, — пожимает плечами Феликс. — Вся суть жизни в том, чтобы не приходить первым.
Феликс бросает кубик, и выпадает пять. Его котики продолжают путь, и он смотрит на них так, будто они способны решить все мировые проблемы, будто если они доберутся до домика, то из него выйдет что-то вроде счастья.
Хёнджин наблюдает, как дрожат его пальцы. Совсем чуть-чуть, еле заметно.
— У тебя что, нервный тик? — спрашивает он.
— Это не тик, это просто я, — отвечает Феликс.
Он ложится на спину и смотрит в потолок. Рыбки в воздухе, блёстки в воздухе, воспоминания в воздухе. Ему нравится находиться в комнате, которая похожа на аквариум, потому что тогда не так сильно давит грудь.
— Мне иногда кажется, что я бумажный, — говорит он. — Знаешь, как те вырезки из журналов. Которые клеят в дневники, в которых много "навсегда", а потом они всё равно заканчиваются.
— Ты не бумажный, — отвечает Хёнджин.
Феликс смеётся, натягивает свитер на лицо.
— Тогда, может, я влюблённый. Я в тебя, а ты в… в… Ну, в конфеты, наверное.
Хёнджин закатывает глаза, но Феликс видит, как он улыбается. Он всё видит. Он всегда всё видит, даже то, чего не должно быть.
Ребята за спиной шумят, спорят, бросают кубики и хлопают друг друга по спине. Их смех похож на чай с вареньем, на большие свитера, на ласточек в октябре.
— Люблю, — говорит вдруг Феликс.
— Чего? — Хёнджин поворачивается к нему, моргает.
— Печенье, — пожимает плечами Феликс. — И тебя.
Он не уточняет, в каком порядке.
Феликс бросает кубик, но в этот раз не смотрит на него. Он смотрит на Хёнджина, который, кажется, разгадывает его, как кроссворд в старой газете. Осталось только найти подходящие буквы, расставить их по местам и получить слово. Какое? Хёнджин сам не знает.
— Тебе идти, — напоминает он.
Феликс вздрагивает, смотрит на выпавшее число. Четыре. Его котики медленно двигаются вперёд, но они уже не так уверены в победе.
А потом Чонин поднимается во весь рост и орёт так, будто его сердце наконец-то решило ожить:
— Ваааааааааааааа!
Все замирают.
— Я выиграл! — он кидается на Чанбина, потом на Сынмина, потом просто валится на пол.
— Так нечестно, — вздыхает Феликс, — ты что, договорился со Вселенной?
— Я просто слишком красивый, чтобы проигрывать, — гордо заявляет Чонин, раскидывая руки.
— Красивый, но глупый, — фыркает Банчан, ставя перед ним кружку с остатками чая.
Чонин всё равно светится, как новогодняя гирлянда. Ему всё равно. Он был счастлив эти двадцать минут, пока они играли. Они все были. Пусть даже они не вернутся в этот мир после смерти, но у них хотя бы есть эта партия "Неунывайки".
Феликс подносит кубик к губам, что-то шепчет, как заклинание.
— Чего ты там? — Хёнджин склоняет голову, пытаясь разобрать.
— Благодарю за игру, — говорит Феликс. — Всё-таки, лучше проиграть другу, чем кому-то постороннему.
Он снова улыбается, и Хёнджин вдруг думает, что если люди исчезают, то хотя бы не сразу. Иногда у них есть время сыграть в настольную игру, оставить на тебе блёстки, спрятать за стеклом розу и влюбиться.
— Ты чего? — спрашивает Феликс, снова наблюдая за ним.
— Люблю тебя больше, чем вечернее печенье с чаем , — отвечает Хёнджин, пожимая плечами.
Феликс издаёт звук, похожий на то ли смех, то ли всхлип.
— Вот только не плачь, — говорит Хёнджин.
— Я не плачу, — Феликс моргает, как будто старается стряхнуть что-то липкое с ресниц.
Но в груди у него что-то хрустит, как ледяная корка на лужах в апреле, когда ещё холодно, но уже пахнет цветами. Как будто кто-то невидимый сжал его сердце, перекатил в ладонях, а потом случайно уронил на кафельный пол.
Он смеётся, но звук выходит странным, как будто из него вытряхнули весь воздух.
— Просто вдруг захотелось прожить ещё тысячу таких игр, — говорит он. — Чтобы чай всегда был чуть тёплым, а кубик всегда выпадал не так, как нужно. Чтобы Чонин всегда орал от счастья, а Хёнджин всегда смотрел так, как будто видит кого-то живого.
Дом скрипит, как старый проигрыватель, заигравший знакомую мелодию. Стрелки часов дрожат, устало переваливаясь на одиннадцать вечера. Чай в чашках давно остыл, от варенья остались только липкие ложки, а кто-то натоптал босыми ногами прямо на мраморном полу, и теперь следы похожи на оборванные строки из песни, которую никто не вспомнит утром.
Феликс сидит на полу, обхватив колени, и смотрит на розу в стеклянном куполе. Она кажется ему тревожно живой. Может, если долго смотреть, можно заметить, как лепестки чуть-чуть шевелятся, как будто роза дышит.
— Я остаюсь, — заявляет Чонин, заваливаясь спиной на диван.
— И я, — зевает Банчан.
— Все остаёмся, — решает Хан, вцепившись в плед так, будто его хотят отобрать.
Родители Феликса вернулись. Мама только скользнула взглядом по компании, выдохнула: «Только не шумите, сегодня был тяжёлый день» — и скрылась в своей комнате. Отец прошёл мимо, будто их тут вообще не было, как будто его больше волновала чашка с недопитым чаем на столе, чем собственный сын, окружённый ночными гостями.
— Не похоже, что они против, — шепчет Хёнджин, склонившись к Феликсу.
Феликс кивает, не отводя глаз от розы. Она совсем увяла.
Они расстелили одеяла прямо на полу, как будто ночь — это не просто время суток, а огромный шатёр, в который можно забраться с головой и спрятаться. Кто-то шепчет истории о призраках, кто-то тихо смеётся, а Хёнджин дышит у самого уха, тепло, странно, так, что у Феликса начинает кружиться голова.
— Я не усну, — говорит Феликс.
— Тогда давай не спать, — предлагает Хёнджин.
И ночь становится чем-то живым, как старая видеокассета, которая играет и играет, даже если давно пора нажать стоп.