Почки на деревьях, трещины на рёбрах
Перемена началась с пушистого хлопка сакуры, со смешков в коридоре, с шарканья обуви по линолеуму. Лёгкий ветерок с улицы лениво ворочал занавески у распахнутого окна, будто скучающий ребёнок, который не знал, куда себя деть. Весь класс ожил, наполнился разговорами, кто-то выбежал в коридор, кто-то жевал последний кусочек бутерброда, а кто-то не сводил глаз с окна.
Хёнджин приподнял голову, взглядом выцепил что-то за стеклом.
Первым показался Чонин. Лицо прижато к стеклу, ладошки — тоже. Глаза блестят. Обезьянка цирковая, не иначе.
За ним возник Бан Чан, на которого Чонин, похоже, взгромоздился, чтобы дотянуться до окна. Шатающаяся пирамида из двух оболтусов.
— Господи, — выдохнул Хёнджин.
Он не хотел, но улыбка сама проступила. Едва-едва, уголками губ. Лёгкая, почти незаметная. И следом за улыбкой что-то прокатилось внутри — тёплым, тающим, медленным.
Кажется, сердце испустило удар.
Феликс, который всё это время сидел рядом, не отставал от его взгляда.
— Ну? Чего ты ждёшь? — спросил он, закидывая рюкзак на плечо.
— Куда ты?
— Как куда? В домик. — Феликс улыбнулся, волосы у него все в лепестках. Будто дерево на него разозлилось и засыпало.
Хёнджин моргнул.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно! — Феликс ткнул пальцем в окно. — Только посмотри на Хана, он уже не дождётся, когда ты разрисуешь его кеды.
Хёнджин посмотрел.
И правда.
На улице Хан топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу, поглядывая в их сторону, а рядом кто-то уже смеялся. Вроде Чанбин, но кто знает — они все одинаково ржут, как утопающие в ванне коты.
Феликс ухмыльнулся:
— Пока учителя нет, самое время.
И они выбрались через окно туалета.
Какое-то время не существовало ни школы, ни контрольных, ни усталости.
Только лёгкий ветерок, только руки, цепляющиеся за забор, только шёпот: "Тихо, не шуми", только потом смех, только потом улица, только потом — домик.
Тут их встретили, конечно же.
— Ну наконец-то! — Сынмин поднял руки. — В домике без вас скукотища!
— Конечно скукотища, ты все блины сточил! — возмутился Чонин. — Теперь нечего взять с собой на пруд!
Минхо бросил на него испепеляющий взгляд.
— Я тебя уничтожу.
Феликс засмеялся.
— А пошлите ко мне!
Идея, конечно, взлетела моментально.
Хёнджин сглотнул.
Он увидит что-то личное. Что-то тайное. Что-то, чем Феликс готов поделиться только с ними.
И как же жаль, что он отвергал его раньше.
Просто дурак. Может идиот.
Он ещё не решил.
Дорога не бывает скучной, когда идёшь среди тех, кто заполняет воздух голосами, громкими и пронзительными, кто толкается, но тут же оглядывается, проверяя, не отстал ли ты. Среди тех, кто, кажется, выдуман дождливым днём в чьей-то старой записной книжке, где в столбик написаны имена, болезни и любимые цвета.
Хан всё время наступал на собственные шнурки, падал, как звезда с ночного неба, прямо на спину Чанбина, который был этому рад ровно настолько, насколько может быть рад человек, по которому только что прошёлся маленький ураган. Он стойко держался, но иногда подпрыгивал, будто его сердце взрывалось в груди хлопушкой с конфетти. Минхо тоже перепадало — то локтем, то коленом, но он в этот момент спорил с Чонином, и им было не до того.
Сынмин пинал камни. Они летели, как метеоры, по ногам Минхо и Чонина. Они вздрагивали, но продолжали идти.
Феликс сыпал блёстки.
Феликс всегда сыпал блёстки.
А если не блёстки, то что-то похожее: смех, слова, лепестки, блики солнца, которые оставались на его коже, будто не хотели уходить. Он распахивал руки, и казалось, что он сам из солнечной пыли, из переливов золотого света, что от него идёт тепло, которое невозможно ни потрогать, ни измерить, но которое греет сильнее любого солнца.
Хёнджин смотрел и думал, что даже воздух рядом с Феликсом становится легче.
Банчан вдруг замедлился, шагнул ближе, сравнялся с ним и спросил:
— Как ты?
— А выгляжу плохо?
— Обычно к нам попадают необычные дети. И всё обычное становится необычным.
Да, тавтология, зато понятно.
И Хёнджин понял, что это не вопрос, а приглашение к разговору. Ну или на крушку чая, может быть.
— Дом нашёл я, — Банчан кивнул вперёд, в сторону, куда они шли. — Просто однажды забрёл и понял, что это то самое место. Через два года прибежал Феликс. Забрался в дом, напуганный, в цветах. Он думал, что никого нет и это заброшенный дом, но тут вышел я. Так мы и познакомились. А его родители знают про нас, домик, не удивлюсь, если уже и тебя. Они понимают. Они такие же, как он, просто солнышки.
Хёнджин снова посмотрел на Феликса.
Солнышко. Как же иначе.
— Чонина и Хана нашёл Феликс. Говорит, наткнулся на них у реки. Потерянные детишки-крылокоты, — Банчан усмехнулся. — Сунул нос в рыжие волосы Чонина и повёл за собой.
Хёнджин вдруг подумал, что, наверное, именно так это и было. Феликс наклоняется к тебе, улыбается, трогает твои волосы, хватает за руку — и ты идёшь за ним, не спрашивая, зачем и куда.
— А Сынмин?
— Говорят, медитировал. А я думаю, просто лежал, когда в него полетела атака желудями. И цветами.
— Кто атаковал?
— Чанбин, конечно.
Хёнджин усмехнулся.
— А я в тот момент работал в лавке с кассетами, журналами, дисками. Тогда туда и приперлась эта стая саранчи.
Хёнджин глубоко вдохнул.
Теперь понятно, откуда у него столько кассет.
А потом Банчан сказал:
— А ты?
Хёнджин остановился на секунду, сжал в кулак подол футболки.
— Я?
— Да. Все мы тут больные дети, ищущие любви, опоры. Или конфет. У кого как. У меня, например, пневмония четвёртой степени. Может, завтра я уже и умру. У Хана нет части левой руки. Зажало между лопастями регулятора в бассейне. У Минхо диабет. Если бы он был у Хана, он бы не пережил такого. Минхо держится. У Чонина лейкемия. Может, протянет до следующей весны. У Сынмина нет одного глаза. Выбили камнями. Но не мы, не подумай. У Чанбина болезнь итай-итай. А у Феликса, думаю, ты знаешь.
Хёнджин неохотно кивнул.
— А у меня... — он запнулся, но потом всё же сказал: — кристаллизированное сердце.
Банчан посмотрел внимательно.
— Что с ним?
— Оно во льду. Но благодаря Феликсу начинает таять.
— Больно?
— Больно.
Банчан кивнул, будто подтверждая что-то важное, а потом тихо добавил:
— Будь с ним аккуратнее. Он мне дорог.
И Хёнджин кивнул.
А потом они дошли до дома Феликса.
Дом выглядел, как само олицетворение Феликса.
Яркий. Тёплый.
Где-то на заднем дворе в траве блестели рассыпанные блёстки, а на стенах светились в темноте картинки.
Но даже днём они сияли ярче всех.
Дом пахнет солнцем и ванилью, будто в него навсегда поселилось лето. Глухо бьёт стрелка на часах, Феликс сбрасывает кроссовки и босиком летит через мраморный пол, как будто здесь нет гравитации, как будто он сам крошечная комета, за которой остаются лепестки, блёстки, смех.
Ребята расползаются, как муравьи: Хан уже торчит в холодильнике, заглядывает туда с благоговением, будто в портал в параллельную вселенную, где вишнёвое варенье бесконечно. Сынмин маячит рядом, выдавая нравоучения, но сам уже жует кусочек печенья. Банчан шагает в ванную, и Чанбин, качая головой, топает следом, будто может вытащить друга из чего-то более глубокого, чем просто дым. Чонин пищит, нашёл «Неунывайку», прижимает к груди, будто потерянного щенка, спешит объявить всем, что вечер обещает быть славным. Он стучит в ванную, но никто не отвечает, и он решает, что игра может подождать.
А Феликс берёт Хёнджина за руку – неуверенно, но смело, – и тянет в свою комнату.
И вот они в месте, где стены умеют хранить мечты. На потолке парят рыбки, на стенах японские и корейские постеры, кто-то смотрит с них яркими глазами, кто-то играет на гитаре, кто-то тянет руку вперёд, будто зовёт в бесконечность. Кассеты висят гирляндами – возможно, Банчана хватит инфаркт, если он узнает. А блёстки? Блёстки везде. Они сияют на стенах, на столе, на кровати, на руках Феликса. А теперь и на Хёнджине.
– Всё, теперь ты мой, – смеётся Феликс, отряхивает ладони.
Хёнджин фыркает, скрещивает руки, но улыбается, чувствует, как сердце дрожит, будто его поставили под солнце, и лёд начинает таять.
Плюшевые игрушки обитают на кровати, они сбиваются в стаи, будто волшебные хранители сна. От крошечного зайки до гигантской акулы, и никто не знает, как она сюда попала, но, наверное, так и должно быть.
И тогда Хёнджин замечает купол. Стеклянный, прозрачный, внутри – красная роза.
– Что это? – спрашивает он.
Феликс пожимает плечами.
– Это моя вечность.
Хёнджин смотрит на него, смотрит долго. На веснушки, на солнечные волосы, на блёстки на кончиках ресниц. Он думает, что если бы вечность выглядела как человек, она была бы Феликсом.
Они жили так, как умели — без обещаний, без вечности, просто здесь и сейчас, пока не стало слишком поздно.
_________________________________________
Мой звёздный час. Прям как час Чонина. "Неунывайка" — это наша семейная игра, мы сами придумали её с родителями. Смысл в том, чтобы не унывать, даже когда проигрываешь. Правила будут в следующей главеヽﾐ ´∀｀ﾐノ всем замурчательного настроения!)