Звёзды молчат
Все разомлели, будто растаивали на зашедшем солнце, разбросанные по полу, по диванам, по креслам, с ленивыми улыбками, с тихими голосами.
Кто-то укутался в плед, кто-то зарылся носом в чужое плечо, кто-то просто дышал в такт с общим теплом, разлитым по дому, в каждом углу, в каждом отражении лунного света.
Теперь их стало больше, значит, теплее.
Теплее не как от свитеров с глупыми вышивками, от колючих батарей, от котов Минхо, которые умели согревать лучше любых пледов или как от закипевшего чайника, об который прошлым утром обжёгся Хан, пытаясь быстрее всех налить чай.
Теплее - потому что они были вместе.
Бан Чан подобрал с пола розовую коробочку с надписью «Соцветия».
Она была лёгкой. Слишком лёгкой.
Голубо-синий рюкзак валялся где-то в углу, рядом с коробкой с надписью «Всякая всячина».
Бан Чан открыл её.
Посмотрел внутрь.
Устало, протяжно вздохнул.
- Феликс, - сказал он по-отцовски, монотонно, тягуче, будто знал, что сейчас случится.
Феликс сделал вид, что ничего не слышит.
Уткнулся носом в свитер.
- Феликс.
Он поднял голову, медленно, с запозданием, будто выныривал из воды.
- Ты вообще помнишь, что должен их пить? - Бан Чан помахал перед ним коробочкой, в которой лежала всего одна таблетка.
Ребята вокруг затихли.
Но не так, как затихают после усталого смеха, а по-другому - по-особенному.
Феликс склонил голову набок, спрятался за рукав, натянул его на пальцы, сморщил нос, шмыгнул.
- Станция «Свитерленд» временно не работает, просьба перенести рейс, - пробормотал он и ещё глубже зарылся в мягкий бело-голубой свитер.
Бан Чан молча прошёл к столешнице, снял с полки огромную банку, перевернул её, и таблетки, с тихими ударами, одна за другой, посыпались в безобидную розовую коробочку.
Когда он снова поднял голову, Феликс уже улыбался.
Его волосы пахли сиренью.
Его глаза смотрели хитро.
Будто он снова собирался исчезнуть в толпе, в деревьях, в цветах, которые каждый день разрастались вокруг него, в нём, но не в коробочке с лекарствами.
- Ладно, - пробормотал Хёнджин, потянувшись, - мне стоит идти домой, тётя может волноваться. Вы остаётесь?
Ребята покачали головами.
Бан Чан вздохнул, всыпал Чонину подзатыльник.
- Какой остаюсь, ты домой. Твоя мама сказала, чтобы ты был сегодня дома. Я тебя еле вымолил.
Чонин тихо застонал, потёр затылок, но спорить не стал.
- Я провожу тебя.
На улице было темно.
Темно и тихо.
Феликс вышел за порог, сел на крыльцо, закутался в свитер и проводил взглядом Хёнджина.
Тот застыл у двери, растерянный, будто не мог уйти, будто что-то удерживало его здесь.
Феликс усмехнулся.
- Что ж, - он наклонил голову, снова хитро, снова лукаво. - Завтра я всё же жду тебя в свитере. Может, это тоже растопит твоё сердце.
Хёнджин хмыкнул.
Феликс опустил глаза, уткнулся в рукава, спрятался за смехом.
А потом - что-то поистине жгучее коснулось его щеки.
Не ветер.
Не весенний холод глубокой ночи.
Что-то другое.
Что-то, от чего внутри будто взорвались все спелые ягоды сразу.
Он резко поднял голову.
Но Хёнджина уже не было.
Только ночь.
Только сирень в волосах.
Только странное чувство, оставшееся на коже.
И только зайдя внутрь он понял истину.
Ведь Хёнджин его поцеловал
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
Хёнджин шагнул на крыльцо, и доски под его ногами привычно скрипнули. Свет в кухне уже горел – значит, тётя не спала, ждала, сидела на табурете у стола, наверное, пила чай из своей любимой жёлтой кружки с облупившейся краской. Он сразу понял, что выговор неизбежен.
— Сэм! Ты где был?! Всё в порядке?! — тётя выбежала в прихожую, голоса в ночи, тепло дома, запах мяты и молока.
Он закрыл за собой дверь, аккуратно, как будто мог разбудить кого-то ещё. Сжал рюкзак сильнее, почувствовал лямку под пальцами, как она впилась в ладонь. Что сказать? Придумать? Врать?
Нет, врать он не умел.
Но говорить всю правду тоже не мог.
Как рассказать про этот вечер? Про голоса, про дом, который был полон света и смеха, про шумные споры, про гуашь, про запах древесины, про котов Минхо, про Хана, снова жующего что-то сладкое, про Чанбина, дурачащегося с Чонином, про Бан Чана, собирающего всех, как старший брат, и про Феликса, звёздного мальчика с сиренью в волосах.
Про его руки.
Про его улыбку.
Про его щеки, к которым он прикоснулся губами.
Нет, он не мог об этом сказать.
— Я был... — запнулся.
— Был? — тётя смотрела внимательно, слишком внимательно.
— Гулял.
Просто гулял.
Просто ходил под звёздами. Просто провёл время с друзьями. Просто нашёл дом, где теперь есть он.
Она не стала расспрашивать. Она всегда так делала — не давила, не настаивала, но её глаза говорили громче слов.
— Ладно. Только завтра не опаздывай. Твой дядя приезжает.
Слова упали, как тяжёлый камень в воду.
Дядя.
В последний раз он приезжал за ним. Тогда всё было собрано, чемодан, бумаги, лекарства, билеты в Париж. Клиника, врачи, палаты, коридоры, запах стерильности. Всё ради него, ради этого сердца, которое тянуло его ко дну, но так и не утянуло окончательно.
Теперь снова?
Снова говорить о нём, снова обсуждать лечение, снова строить планы, в которых его самого почти нет?
Хёнджин чуть сильнее сжал лямку рюкзака.
— Я пойду спать, доброй ночи.
Тётя кивнула, и он ушёл в свою комнату.
Дверь закрылась, защёлкнулась, и вместе с этим мир внутри стал тише, глуше, будто отрезанный от остального.
Рюкзак упал на кровать. Он расстегнул молнию, достал свитер.
Молочного цвета, мягкий, с чёрным котом по центру.
Тёплый, немного мятный, чуть-чуть пахнущий ветром и чем-то сладким.
Феликсом.
Он обхватил свитер руками, прижал его к себе, закрыл глаза.
И тогда перед ним снова развернулись кадры этого вечера.
Дом.
Шуршание бумаги.
Разбросанные кеды у двери.
Свет гирлянд на стенах.
Вечно жующий Хан, который снова что-то успел стянуть со стола.
Чонин, пересматривающий старые кассеты одну за другой, пытающийся найти что-то важное в каждой плёнке.
Сынмин, таскающий на руках котов Минхо, а сам Минхо фыркает, но всё равно не уходит. Он подобно коту свернулся клубком и что-то ворчал.
Чанбин и Банчан, ругающиеся из-за чайника, потому что Хан уже один раз обжёгся и теперь дуется. Теперь шипит на него, словно кот.
И Феликс.
Феликс, который улыбался.
Феликс, который прятался в свитере.
Феликс, который смотрел, как Хёнджин уходит, и улыбался.
Феликс.
Он не мог его оставить.
Он жил с этим сердцем семнадцать лет.
Проживёт и ещё.
Но без Феликса – нет. Без него это будет не жизнь.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
В школьном коридоре пахло выстиранными рубашками, мелом и несвежим кофе из учительской. Сквозняк носился между учениками, цеплялся за края пиджаков, пытался сбить с ног. В утренней суете было легко затеряться, раствориться, но Феликс всё равно нашёл его взглядом.
И всё, как будто, встало на паузу.
Хёнджин сидел за третьей партой у окна, чуть повернувшись боком. Каштановые волосы упали на глаза, тёмные зрачки блестели от мягкого света, пробивающегося сквозь стекло. Но не это заставило Феликса замереть, не это споткнуло его сердце, не это вжало ступни в линолеум.
Свитер.
Тот самый молочный свитер с чёрным котиком.
Феликс машинально прикусил губу, чувствуя, как дёргаются уголки губ.
Он его надел.
Он надел его свитер.
Тепло разлилось по груди, будто кто-то растопил снег внутри него. Глупое счастье, нелепое, детское, как пятёрка за диктант или найденный на улице леденец.
Вчера это всё было настоящим.
И Хёнджин, кажется, это помнил.
Феликс глубоко вдохнул, пытаясь удержать себя в руках. Нужно было войти, сделать вид, что всё как всегда, но его накрыло предчувствием — сегодня ничего не будет как всегда.
Как только он перешагнул порог класса, Хёнджин поднял голову.
И тут же покраснел.
Тонкая полоска румянца прорезала скулы, пошла к ушам, пряталась в каштановых прядях.
Феликс ухмыльнулся.
— Привет, — протянул он, делая вид, что ничего не замечает.
Хёнджин открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Ты… — голос его выдал, и он прочистил горло. — Ты… пришёл.
— Обычно люди так и делают, когда идут в школу.
Хёнджин отвернулся, опустив голову, но Феликс всё равно видел, как он улыбается.