Проросшие корни - не всегда больно
Это странное, колющее чувство - оно и есть любовь? Или это просто очередная льдина застряла между тромбом в сердце, царапая изнутри, давя, но не тая?
Кожа Феликса манила. Она кричала, требовала касания. Тёплая, живая, солнечная. Хёнджин смотрел и не понимал, почему ему хочется протянуть руку, провести пальцами по этим веснушкам, проверить, не стираются ли они.
А потом его внезапно окружили.
Лесные звери.
Крылокоты.
Живые, разукрашенные, настоящие.
- Ну что, посвящаем? - Хан прищурился, дёргая губами в улыбке.
- Посвящаем, - кивнул Феликс, и глаза у него заблестели с каким-то особенным огоньком.
Рука Феликса метнулась к карману, из которого он выудил что-то маленькое, переливающееся.
Наклейка.
Яркая, смешная.
Её приклеили прямо на лоб Хёнджина, пока он не успел даже возмутиться.
"Киви-кот".
- Почему киви? - Хёнджин нахмурился, но голос его прозвучал мягче, чем он ожидал.
- Наклейками управляю я, - торжественно сообщил Феликс, скрестив руки на груди. - Ты грубый - кислый, как киви. Но лишь распробовав до конца, ты можешь поистине насладиться его вкусом.
Иногда философность Феликса ошарашивала.
Но потом Хёнджин вспоминал, что это просто Феликс.
Просто он.
- У меня вот, например, "Кот-подсолнух", - Феликс ткнул пальцем в свой рюкзак, где на лямке красовалась такая же наклейка. - Символично, правда?
- У Хана "Кот-мёд", - продолжил Минхо, усмехаясь. - Обжорка.
- У Бан Чана "Кот под пледом", - подхватил Чонин. - Потому что он как папа.
- У меня "Кот-фея", - гордо заявил он сам. - Логично, потому что я главный охотник на фей.
- У Сынмина "Кот-оракул", - добавил Чанбин, наклоняя голову в сторону Сынмина, который лишь тихо усмехнулся. - Всевидящее око. Он первым замечает, когда кто-то грустит. Или когда болезнь прогрессирует.
- А у тебя? - спросил Хёнджин, глядя на Чанбина.
- "Кот-кактус", - без лишних слов ответил тот. - Потому что я могу колоть, но всегда буду добрым.
И это было так просто.
Так легко.
Так тепло.
Как будто всегда было именно так, а не иначе.
Замес начался внезапно.
Будто бы это был не лес, а детская площадка, где можно валяться в куче тел, смеяться, тискать Феликса, говорить глупости, ловить руки, спутывать дыхание, касаться плеч, не боясь быть оттолкнутым.
Хёнджин вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя частью чего-то живого.
А потом...
Потом это течение понесло его вперёд.
Все вдруг резко сорвались с места.
Бежали.
В самую гущу леса, туда, где солнце прорезало листву золотыми клинками, туда, где пахло цветущей травой, ладаном и чем-то сладким, почти как сахарная вата.
Хёнджина унесло этим течением.
И он не сопротивлялся.
Потому что, кажется, впервые в жизни был не против, чтобы его понесло.
☆゜･:*:･｡,★゜･:*:･ノ｡･:*:･ ★,｡･:*:･ﾟ☆
Дом выглядел так, будто его построили не люди, а сам лес.
Крыша в лозе, стены разрисованы гуашью, кое-где хаотично забрызганы краской из баллончиков. Будто дождь прошёл не водой, а красками, и каждый цвет стекал по доскам, смешиваясь в замысловатые узоры.
Феликс и тут пустил корни.
Перед порогом - пара разношенных кроссовок, не меньше шести пар. Кто-то оставил их ещё летом, кто-то пару дней назад. У стены - старая жестяная банка, набитая маркерами, кисточками, карандашами, большинство без колпачков. Кто-то рисовал на ступеньках - абстрактные каракули, цветы, стрелки, звёзды.
Хёнджин шагнул внутрь - и на секунду ощутил себя чужим.
Только на секунду.
А потом его подхватили.
Этот дом был не просто домом. Он дышал. Дерево вросло в стены, пуская зелёные стебли по потолку, будто проверяя, есть ли здесь место для него. На полу - разбросанные подушки, потрёпанные одеяла, какие-то тетради, бумажные самолётики, фигурки оригами.
Запах...
Дерево, краска, что-то сладкое, почти как медовые вафли.
На одной из стен - что-то вроде доски памяти. Фотографии, пожелтевшие от солнца записки, рисунки, оборванные билеты из кинотеатра.
Феликс прошёл мимо, привычно похлопав ладонью по стене, будто приветствуя что-то невидимое, но родное.
- Добро пожаловать, - улыбнулся он, бросая рюкзак на мягкий плед.
И вот тогда Хёнджин почувствовал, что стал частью чего-то большого.
Многоногого.
Многорукого.
Тёплого и болтливого.
Он стал хвостом или рукой, может, даже костью. Ему впервые за долгое время показалось, что он не отдельно от мира, а внутри него.
Дом дышал.
Он дышал вместе с ним.
Кружилась голова, но впервые не от холода.
И всё равно давно уже ему не было так уютно.
Феликс подхватил подушку, запустил её в Чанбина, и комната взорвалась движением. Подушки летели, пледы путались под ногами, кто-то наткнулся на разбросанные кисти, кто-то громко фыркнул, заваливаясь на Чонина. Смеялись, перебивая друг друга, звуки мешались в беспорядочную, но живую симфонию.
И Хёнджин вдруг понял, что забыл, как смеяться.
Нет, он знал, как это делается. Знал, как кривить губы, как выдыхать звук, как щурить глаза. Но когда в последний раз он смеялся так, чтобы внутри что-то встряхнулось, чтобы тело разлилось тёплой тяжестью, чтобы не думать ни о чём, кроме этого момента?
Феликс отбросил подушку, завалился на спину и потянулся, разметав руки в стороны.
- Ну как тебе? - голос ленивый, тянущийся, будто сахарный сироп.
Хёнджин не ответил сразу.
Он смотрел на свои руки.
Как странно - его пальцы здесь. На этом пледе. В этом доме. Среди этих людей.
Он медленно, почти неосознанно, протянул ладонь и коснулся Феликса.
Тонкие пальцы, немного холодные, но не так, как лёд - скорее, как утренний ветер.
Феликс замер.
А потом чуть шевельнул пальцами, словно пробуя на вкус этот новый контакт.
- Ну вот, - прошептал он, не глядя. - Ты же не ледяной.
Что-то щёлкнуло внутри.
Что-то расплавилось.
Хёнджин резко убрал руку, сжал пальцы в кулак, будто боялся, что к нему прирастёт чужое тепло.
Но оно уже прирастало.
Феликс улыбнулся.
А потом резко сел, потянулся и ткнул Хёнджина в лоб.
- Ты сейчас выглядишь так, будто тебя взяли на руки и завернули в одеяло.
- Чего?
- Ага. Вот так же выглядит Минхо, когда коты залезают к нему на колени. Сначала он делает такое же лицо, а потом сдаётся.
Хёнджин фыркнул, потёр лоб.
- Иди ты.
Феликс пожал плечами.
- Рано или поздно сдашься.
И когда он снова лег, закрыв глаза, Хёнджин продолжал смотреть на свои пальцы.
Пальцы, которые коснулись Феликса.
Пальцы, которые, оказывается, не были ледяными.
Тетради разлетелись, как стая птиц, испуганных чем-то невидимым.
Блокноты хрустнули, с раскрытых страниц посыпались карандашные линии, будто обломки далёких метеоров.
- Оо, смотри-ка, твоё сердце, Феликс! Сердце! - закричал Чонин, подхватывая скетчбук.
Он раскрыл его, и в полутьме дома, затерянного среди деревьев, будто зацвёл огнём красный лотос.
Феликс вскинул голову, в глазах мелькнуло то самое солнце, что он прятал под кожей.
- Мое сердце? - он вскинул бровь, смутился на секунду, а потом, будто вспомнив что-то важное, захохотал, звонко, искристо, так, что лепестки сирени в его волосах вздрогнули и осыпались. - Ааа, Хёнджин рисовал это на уроке астрономии, - похвалился он.
Хёнджин хотел забрать блокнот, но ребята уже разнесли его рисунки по всему дому, уткнулись носами в страницы, разглядывали линии, мягкие и жёсткие, цветы и травы, ночные ливни, тихие грозы.
- Ты что, рисуешь цветы? - Минхо поднял бровь, покосился на Хёнджина, будто узнавал его заново.
- А что, думали, он только колючки любит? - подхватил Чонин.
- Ну, вообще-то да, - хмыкнул Бан Чан, а затем мягко улыбнулся, так, как умеют улыбаться только самые взрослые в компании.
Феликс всё смеялся. Забрал плед, юркнул на крышу, скрутил его, будто гнездо, а потом высунул голову и, размахивая руками, объявил:
- Официально открываю галерею Хёнджина! Вход свободный, но с вас - хорошее настроение и печенье!
Хёнджин хотел закатить глаза, хотел сказать что-то колкое, но не успел.
Его уже окружили, шумные, говорливые, тёплые.
- Нарисуй что-то на мне!
- Мне на руке, мне на щеке!
- Дракона!
- Нет, радугу!
- Лапку!
Их голоса перекатывались, как детские мячики, перескакивали с одного на другого.
Хёнджин вздохнул. Опустился на пол. Взял в руки карандаш.
Минхо протянул руку первым.
На его повязке появились милые морды котов. И одна морковка - просто так.
На руке Чанбина закарабкался вверх по венам медведь, цепкий, уверенный, будто вырисовывал не он, а сам медведь выбирался из-под кожи наружу.
На запястье Чонина расправил крылья дракон.
На щеке - радуга.
- Бан Чан, давай, тебе тоже что-нибудь.
- Нет, - сказал Бан Чан, твердо, безапелляционно.
- Давай, - упрашивал Феликс.
- Нет.
- Давай, - Феликс наклонился ближе, обнял его, заглянул в глаза, где клубился тёплый мед.
- ...ладно.
Под его глазом осталась маленькая лапка волка.
Феликса тоже разрисовали. Солнце на плече. Пара цветов маркерами. А на лбу - смешной смайлик. В волосах всё так же застряли лепестки сирени.
А потом Хёнджин встал.
Подошёл к стене.
Взял в руки краски.
И под его пальцами, под движениями кисти, будто из тишины ночного леса, расцвёл красный лотос.
Он светился под натиском луны.
А ребята оставляли рядом отпечатки пальцев, ладоней, ступней, словно проросшими корнями в дом, в стены, в потолок.
И в Хёнджина тоже.