Лепестки в волосах или лёд в рукаве
Урок астрономии тянется вязко, как мёд, медленно оседающий на дне чашки. В классе тихо, если не считать голоса преподавателя, который размеренно рассказывает про фазу луны, про то, как звёзды гаснут, и свет их всё равно продолжает падать на нас, даже когда самих звёзд уже нет. Про вещи, которые существуют даже после смерти, про следы, которые остаются, когда всё уже давно должно было исчезнуть.
Феликс не слушает.
Вместо этого он сидит, развалившись на парте, с расстёгнутым рюкзаком под локтем. Его скрапбукинг-альбом лежит раскрытым, развёрнутым в полный рост перед ним, перед всеми. Бумажные цветения торчат в разные стороны, наклейки с непонятными зверушками облепляют страницы, крошечные пластиковые глазки сверкают на солнце. Блёстки рассыпались тонкой пыльцой на бумаге, оседают на пальцах, как звёздный свет, тот самый, про который говорит учитель.
Феликс не слушает. Он занят.
Его пальцы ловко отделяют от белого листа очередную наклейку — комочек пушистого чего-то с крыльями, с хвостом, с неизвестной природой и неведомым предназначением. Он приклеивает его в уголок страницы, любуется.
И вдруг замечает чужой взгляд.
Короткий, невольный, но достаточно долгий, чтобы Феликс успел его поймать.
Хёнджин смотрит на альбом.
— Это крылокот, — тихо говорит Феликс, указывая пальцем на зверя.
Хёнджин моргает, отводит глаза, хмурится.
— Я не спрашивал.
— А может, я и не тебе. — Феликс улыбается, просияв, будто это какая-то особенная, заранее заготовленная шутка. — Мысли вслух.
Хёнджин молчит.
Феликс смотрит на него, изучает. Под подбородком Хёнджина лёгкая тень от дневного света, его пальцы чуть сжаты на ручке, взгляд цепляется за пустую строчку в тетради, но не пишет.
— Почему ты постоянно такой жизнерадостный? — скривившись, спрашивает Хёнджин.
Феликс пожимает плечами.
— А почему ты постоянно такой недосягаемый, как глыба?
— Ты сумасшедший.
— Или умавошедший, — передразнивает он, но с мягкостью, с теплом.
— Чокнутый.
— Мы похожи.
Хёнджин тихо фыркает, цокает языком, снова поворачивается к своей тетради.
Феликс улыбается.
— Ты впервые за два года после того заговорил со мной.
— Этот год ты наиболее приставуч.
— Восхитительно.
Где-то в коленках глухо гудит, под кожей распускаются ромашки, цепляются корнями за кости, зреют, готовые выйти наружу. Глазницы вдруг зачесались — скоро. Скоро Хёнджин увидит алую розу.
Ну что ж.
Придётся подарить ему её.
Как презент.
｡･ﾟ✧*｡
Феликс ждёт.
Наклоняет голову набок, его волосы шевелятся от движения, пряди падают на глаза, но он не стряхивает их. На губах играет улыбка, лёгкая, небрежная, как мазок пастели на тонкой бумаге.
Продолжает смотреть.
Невозмутимо.
Почти восхищённо.
Но пока — просто урок, просто ещё одна среда в длинном списке таких же сред, просто солнечный свет, который касается лица Хёнджина, создавая тени на скулах.
Просто он, Феликс, сидящий рядом.
Он прикусывает губу, чтобы не улыбнуться шире.
⋆⭒˚｡⋆
Перемена.
Феликс идёт по коридору, рюкзак болтается на спине, а внутри что-то гремит — таблетница с надписью "Соцветия" стучит о стенки, вместе с ней прыгают наклейки, ручки, открытка с лисой.
Хёнджин впереди, идёт ровно, уверенно, спина прямая, шаги чёткие.
Феликс будто парит за ним, вприпрыжку, лёгкий, как перо на ветру.
Розовая коробочка постукивает внутри рюкзака, а на лямке болтается брелок с маленьким ангелом, Феликс заглядывает в его лицо, но у него нет глаз.
Они выходят в сад.
Воздух пахнет чем-то знакомым, влажным, насыщенным, немножко сладким, немножко терпким.
Ни души.
Только сакура, только ветер.
И Хёнджин, внезапно резко останавливающийся.
Феликс врезается в него, отшатывается, удивлённо выдыхает.
— Отстань от меня, — голос ровный, но в нём есть что-то острое, колючее.
Феликс поднимает голову, моргает.
— Почему?
— Просто не ходи за мной.
Феликс скользит взглядом по его лицу, ловит что-то странное в выражении глаз, что-то похожее на раздражение, но не совсем.
— Я не надоедаю тебе.
— Ещё как надоедаешь, — почти рычит Хёнджин.
Феликс всё равно улыбается.
— Ты врёшь.
— Да я ненавижу тебя!
Остановка.
Пауза.
Как будто музыка оборвалась на полуслове, оставив тишину.
Феликс моргает.
Чувствует, как внутри что-то дёргается, сминается, словно чьи-то тонкие пальцы сцепляют в кулаке его сердце.
— Сильно ненавидишь?
Голос всё такой же лёгкий.
Но Хёнджин почему-то отступает на шаг.
А Феликс вдруг ощущает, как что-то движется внутри него.
В глазах темнеет, будто падает занавес.
И вдруг из горла вырывается лепесток.
Красный.
Почти алый.
Лепестки падают с его губ, как невесомый дождь, кровь на них тонкими линиями, тянущимися прожилками.
Феликс смотрит на них.
Потом на Хёнджина.
И улыбается, как будто ничего не произошло.
Как будто это нормально.
Как будто так и должно быть.
— Это грустно, — говорит он, голос тихий, но твёрдый. — очень грустно...
А потом разворачивается и уходит.
Хёнджин резко выдыхает, ощущая, как пальцы дрожат от внезапного осознания.
Феликс.
Феликс, который только что улыбался, говорил с ним, докучал, выводил из себя своими загадочными взглядами и солнечным голосом.
Феликс, который захлопнул перед ним дверь, оставив снаружи только глухую тишину и тяжёлый, настойчивый запах крови.
Хёнджин бьёт ладонью по дереву.
— Феликс, открой.
Никакого ответа.
Только неровное, прерывистое дыхание и тихий шелест — будто кто-то осторожно стряхивает лепестки в ладони.
— Феликс, — он снова стучит, мягче, но настойчивее.
Молчание.
А потом — шорох, будто мягкий дождь упал на кафельный пол.
Брюнет сжимает челюсти.
Он знает этот звук.
И он его пугает.
Из-за двери раздаётся короткий смешок, наполненный какой-то странной обречённостью.
Он прижимает ладонь к двери, ледяная прохлада дерева пробегает по коже.
— Феликс…
Ему вдруг не хватает воздуха.
Он опускается на пол, медленно, как будто под тяжестью всего, что только что услышал.
Феликс не отвечает, но очередной шелест лепестков, вырывающихся наружу, звучит громче слов.
Хёнджин смотрит вниз.
На пол, покрытый нежными кровавыми цветами.
Ромашки, мимозы, розы.
Лепестки сакуры смешиваются с алыми каплями, будто весна сплелась со смертью.
Он смотрит и не может оторваться.
Как будто именно в этом — разгадка, ответ, который он давно искал, но боялся найти.
И вдруг он начинает говорить.
Без раздумий.
Без подготовки.
Как будто если он замолчит, Феликс растворится вместе с этими цветами.
— Ты знаешь меня, как грубого, закрытого, слишком популярного парня, — голос хриплый, медленный. — Да. Но поверь… не каждый захотел бы быть мной.
За дверью — тишина.
Но он знает, что Феликс слушает.
— У меня врождённая патология. Ты говорил про ледяное сердце… — он коротко усмехается, но в этой усмешке нет ничего весёлого. — Отчасти, ты был прав.
Снова тишина.
Хёнджин делает вдох.
— С детства я был безэмоциональным. Врачи не могли это объяснить, не могли это исправить. Папа умер, когда мне было пять. Мама ушла, когда мне было девять. Тётя забрала меня в США. Она старалась, она любила меня, но чем больше она любила — тем холоднее становилось внутри.
Вспоминая, он чувствует, как что-то внутри колет, как расколотая льдина, трескающаяся под давлением.
— Кто-то хотел заплатить тёте, чтобы забрать меня в лабораторию. Изучать. Искать причину.
Дверь кабинки скрипит.
Феликс выходит.
Его лицо бледное, губы потрескавшиеся, а в уголке рта застыли крошечные капли крови.
Но он садится рядом, молча, легко, как падающий цветок.
И Хёнджин продолжает.
— Поэтому мы уехали. В Корею. Я решил молчать. Решил не привлекать внимания. Решил быть льдом, потому что это проще, чем быть человеком.
Феликс поворачивает голову, их взгляды встречаются.
— Но когда я увидел тебя… мне стало легче.
Тишина.
Феликс улыбается.
Медленно.
Грустно.
— А мне не стало.
Он касается горла.
Проводит пальцами по ключицам, по местам, где внутри него растут цветы.
— Я цвету, Хёнджин, — шёпот. — Каждый день. Меня разрывают на части красивые создания, которыми, казалось бы, стоит любоваться.
Хёнджин не может ничего сказать.
Он просто слушает.
— Я не просто хотел подружиться с тобой, — продолжает Феликс, его голос звенит в воздухе. — Я хотел снова стать обычным подростком. Гулять, веселиться. Но я вынужден прорастать корнями в землю.
Он опускает взгляд на ладони.
Лепестки всё ещё падают.
Хёнджин ощущает, как внутри что-то ломается.
Как будто лёд, который он лелеял всю жизнь, начал таять.
Как будто он наконец понял, что значит чувствовать.
— Я говорил, мы похожи, — негромко произнёс Феликс, стирая с уголка рта застывшие капли крови.
Хёнджин смотрел на него. Смотрел, как опущенные ресницы дрожат в тусклом школьном свете, как он осторожно проводит пальцем по запястью, будто проверяя, жив ли ещё.
— Может быть, — наконец выдыхает Хёнджин, но сам не уверен.
Что значит быть похожими?
Феликс — он словно солнце, которое вырывается сквозь шторы, разливается по полу тонким слоем золота.
А он, Хёнджин?
Лёд.
Остатки снежной зимы, застрявшие под подошвами мартовских ботинок.
Они сидят в школьном туалете на холодном кафеле.
Вокруг пахнет освежителем и чем-то кислым — наверное, кровью Феликса, которая смешалась с ароматами цветов.
Феликс откидывается назад, касаясь головой перегородки, и закатывает глаза к потолку.
— Это уже неважно.
— Что неважно?
Феликс усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья.
— Похожи мы или нет. Мы всё равно умираем.
Хёнджин молчит.
Он чувствует, как что-то сжимается внутри, сдавливает грудную клетку.
Феликс не шутит.
Он произносит эти слова так легко, как будто давно к ним привык.
Как будто давно понял, что его жизнь уходит, и теперь только наблюдает за тем, как увядает цветение.
— Не говори так, — наконец отвечает Хёнджин, голос звучит глухо.
Феликс опускает взгляд на свои ладони, на бледную кожу, испещрённую прожилками, на нежные лепестки, застрявшие между пальцев.
— Почему?
Хёнджин не знает, что сказать.
Потому что это неправильно?
Потому что он не должен так думать?
Потому что…
Потому что Хёнджину страшно.
Он вздыхает, наклоняется вперёд, закрывает лицо ладонями.
— Тебе больно?
Феликс какое-то время молчит, а потом тихо смеётся.
— Уже давно нет.
— Ложь.
Феликс не отвечает.
Просто снова откидывается назад, снова смотрит в потолок.
В этот момент Хёнджин понимает, что Феликс не надеется.
Не верит.
Он не просит помощи.
Он просто… говорит.
Просто выговаривает то, что никто не хочет слышать.
— Что мне делать? — вдруг спрашивает Хёнджин.
Феликс поворачивает голову.
— Что?
— Что мне делать, если я не хочу, чтобы ты умирал?
Феликс смотрит на него внимательно, как будто впервые.
А потом мягко улыбается.
— Значит, ты наконец начал чувствовать.
И в этом есть что-то неправильное.
Потому что Хёнджин впервые почувствовал что-то по-настоящему — и это страх.