Песнь цветущей сакуры
2000 год
Феликсу семнадцать.
Портфель, облепленный стикерами с котами, блёстками, странными брелками, мотыляется за спиной. Наклейки уже выцвели, некоторые облезли, но он не хочет их сдирать - они напоминают о чём-то важном, о том, что было, о том, что прошло.
Апрель. Тёплый, светлый, прозрачный. Воздух пропитан цветением, сладостью, чуть горьковатым ароматом пыльцы. Феликс идёт вдоль школьных садов, его волосы растрепал ветер, в прядях застряли нежные розоватые лепестки. Он не стряхивает их. Пусть будут.
Его ладони пахнут весной.
В груди что-то давит. Сначала почти незаметно, как легчайший укол, будто кто-то поставил на его сердце весенний бутон, прохладный, мягкий. А потом - глубже, сильнее.
Красный лотос растёт прямо из сердца.
Феликс ощущает, как стебли вплетаются в его рёбра, как корни тянутся по венам, словно давно решили, что это их дом.
Он не жалуется.
Он просто идёт по коридорам школы, слегка покачиваясь в такт музыке, которая звучит в его голове. Ему кажется, что его шаги оставляют за собой цветочный след - тычинки, пестики, тонкие лепестки, расколотые пополам, алые розы вместо глаз, мимоза, растущая из лёгких.
На коленях распускаются тюльпаны.
Изнутри - ромашки.
Но он улыбается. Ведь это всего лишь весеннее цветение.
Слышит скрип деревянного пола под кедами. В воздухе витает запах старой бумаги и весны, снаружи дует лёгкий ветер, перенося в библиотеку мелкие лепестки сакуры.
Сегодня все уроки будут проходить здесь. Гости из других стран. Учителя суетятся, расставляют стулья, поправляют вывески, делают вид, что это не что-то особенное. Феликсу всё равно.
Скраю его рюкзака трясётся маленькая розовая коробочка с наклейкой «Соцветия». Внутри - таблетки. Они должны бы помочь, но не помогают. Болезнь укоренилась слишком глубоко.
Каждый раз, когда он видит его, что-то внутри сжимается, выпускает почки, которые раскрываются в цветы. Цветы рвутся наружу, прорываются сквозь лёгкие, кожу, заполняют каждую клеточку.
Объект его цветения - Хван Хёнджин.
Самый красивый мальчик в школе. Умный, начитанный, популярный. Тот, чьи тетради заполнены идеальными строчками, чья форма всегда выглажена, чья улыбка заставляет сердце пропускать удары.
Феликс чувствует его присутствие ещё до того, как поднимает взгляд.
И вот - он стоит у стеллажей, перебирая книги длинными пальцами. Лучи солнца проходят сквозь окна, падают на него, выхватывают медные оттенки из его волос, мягко очерчивают профиль.
Феликс делает шаг вперёд, чувствует, как что-то колет в груди.
Может, шип. Может, стебель.
Может, любовь.
Феликс застывает у входа в библиотеку.
Здесь тихо, почти свято. Запылённые полки с книгами, приглушённые разговоры, солнечные лучи, пробивающиеся через высокие окна и оседающие на деревянном полу золотыми пятнами. Воздух пахнет бумагой, чернилами и чуть-чуть - цветами, будто болезнь внутри Феликса учуяла момент и решила раскрыться чуть сильнее.
Феликс переступает с ноги на ногу, шевелит пальцами, проводит рукой по ремешку рюкзака. С краю болтается розовая коробочка с наклейкой «Соцветия». Внутри - таблетки, бесполезные, как и все предыдущие. Болезнь не остановить. Она пускает корни, прорастает, захватывает всё внутри.
Хван Хёнджин стоит у стеллажей, перелистывая страницы. Его длинные пальцы скользят по пожелтевшим листам, глаза бегло перечитывают строки, губы шевелятся, будто он повторяет текст про себя.
Он красивый.
Не в том смысле, как модели в журналах. Красота у него другая - живая, настоящая, как вечерний свет в окне, как запах дождя перед грозой. Она не бросается в глаза, но остаётся где-то в голове, заполняя мысли, заполняя лёгкие.
Феликс чувствует, как что-то внутри него раскрывается, пуская лепестки прямо под рёбрами.
Но он не хмурится, не делает вид, что ему больно.
Вместо этого улыбается.
Феликс привык улыбаться, даже когда дышать становится сложно. Даже когда внутри - сплошные стебли и цветы, и каждое движение отдаётся уколами.
Он делает несколько шагов вперёд, поправляет портфель за спиной и, не раздумывая, вскидывает руку в приветствии.
- Джинни!)
Тот не поднимает взгляда. Перелистывает страницу, морщит лоб, словно углубляясь в прочитанное.
Феликс не сдаётся.
- Это я, Феликс - Он наклоняет голову, надеясь, что так Хёнджин хотя бы посмотрит на него.
Тишина.
Феликс моргает. Странно. Обычно люди реагируют на него хоть как-то
И в какой-то момент Хёнджин резко закрывает книгу, прижимает её к груди и выходит из библиотеки, так и не взглянув в сторону Феликса.
Феликс остаётся стоять на месте, слегка склонив голову.
А в груди - боль.
Но не из-за цветов. Что-то бóльшее пронзило его лёгкое.
А может и мимоза.
Лепестки внутри подсказывают, что, возможно, это пустая трата времени.
Что Хёнджин не заметит его, пожалуй, никогда.
Что ни одна весна не разбудит в нём желания смотреть на него.
Что он - всего лишь тень, что мелькает где-то на периферии зрения, едва уловимая, ненужная, случайная.
Но разве Феликс сдастся?
Он - упрямый. Он знает, как растут цветы: медленно, осторожно, через холод и дождь. Иногда приходится ждать неделями, месяцами, годами, пока семя треснет, пока проклюнется крошечный росток. Феликс умеет ждать.
Хёнджин - словно олицетворение льда, вечного и непоколебимого.
Но разве лёд нельзя растопить?
Феликс уверен, что можно.
Может быть, будет больно, но зато тепло.
Может быть, когда лёд растаeт, Хёнджин превратится в воду и польёт новопоявившиеся ростки внутри Феликса.
Звонок.
Звук проносится по классу, срывая с мест учеников, разбросавших конспекты, разговоры, оставленные наполовину тетради.
Феликс шагает к своей парте, отбрасывает рюкзак, небрежно, слишком резко.
Голубо-синий рюкзак с наклейками котиков и брелками, что ударяются друг о друга тихим звоном, приземляется прямо рядом с ним.
Рядом с Хёнджином.
Феликс плюхается следом, всем телом, будто эта парта всегда была его местом. Будто он всегда сидел именно здесь, будто другого выбора просто нет.
И вот тогда, наконец, Хёнджин поднимает взгляд.
Глаза, всегда сосредоточенные на книгах, тетрадях, учителях, на чём угодно, кроме людей, кроме него, кроме Феликса, вдруг встречаются с его.
Лёд.
Пронзительный, холодный, тонкий, но всё же ледяной.
Феликс улыбается.
- Ты не против, если я сяду?
Голос - как солнечный свет.
Как тёплый ветер в апреле.
Как первая капля дождя, падающая на кожу.
Жизнерадостная, широкая улыбка озаряет его лицо, в волосах которого застряли стебли и лепестки сакуры - крошечные, нежные, почти невидимые, но живые.
В груди Хёнджина что-то дрогнуло.
Словно треснула тонкая корка льда.
Словно внутри что-то изменилось.
Но он не отвечает.
Просто смотрит.
Просто дышит.
А сердце испускает удар.
Хёнджин отворачивается.
Резко, почти демонстративно, будто сжигает между ними мосты.
Будто не было ни взгляда, ни удара сердца, ни трещины во льде.
Но даже этого Феликсу хватает.
Урок идёт- вялотекущий, бесконечный, нудный.
Феликс слушает в пол-уха, но не слышит.
Ручка скользит по бумаге, оставляя на ней не конспекты, не цифры, не нужные даты.
Он рисует.
Какие-то бессмысленные линии, узоры, кружки, слова, не имеющие смысла, но, может быть, имеющие значение.
И всё же его взгляд снова и снова возвращается к Хёнджину.
Солнечные пятна падают на его лицо, пробираются сквозь волосы, очерчивают скулы, падают тёплыми бликами на кончики ресниц.
Так красиво.
Феликс замирает.
Перед Хёнджином лежит блокнот.
Он не пишет - он рисует.
Рука выводит линии.
Осторожно, точно, сосредоточенно.
Феликс прослеживает очертания.
Распущенные лепестки.
Гладкие линии.
Стебель, слегка изогнутый.
Красный лотос.
В груди защемило.
Будто внутри него появился новый росток.
Будто его собственный лотос - тот, что вместо сердца - забился в бешеном ритме, узнав себя.
- Ты нарисовал моё сердце.
Феликс говорит тихо, почти шёпотом, но в классе вдруг становится слишком тихо, чтобы Хёнджин не услышал.
Рука замирает.
Карандаш останавливается на середине линии.
Хёнджин медленно поднимает взгляд.
И это первый раз, когда он по-настоящему смотрит.
Феликс расцветает.
И в прямом смысле тоже.
Словно что-то внутри прорастает сквозь лёгкие, шепчет вены, касается ребер.
Хёнджин прищуривается.
- Почему?
Первое слово.
Первый разговор.
Феликс светлеет, наклоняет голову набок.
Светлые пряди двигаются вместе с ним, один крошечный лепесток падает ему на плечо.
- В каком смысле?
Хёнджин морщится.
- Почему ты постоянно крутишься вокруг меня? Почему ведёшь себя так? Почему ты милый со мной, хотя я...
Он запинается.
Его пальцы сжимают карандаш так крепко, что тот может сломаться.
- Хотя я груб с тобой.
Феликс улыбается.
Как будто он знал этот вопрос.
Как будто он ждал его.
- Даже при сильном дожде цветы выдерживают его.
Он говорит так, будто рассказывает великую истину.
- Им холодно, страшно. Но после дождя всегда бывает солнце. Иногда стоит выдержать дождь, чтобы увидеть солнце.
Хёнджин хмурится.
Отворачивается, упирается взглядом в свои руки.
- Но ты не цветок.
Его голос звучит ровно.
- И я не дождь.
Феликс улыбается шире.
Берёт Хёнджина за руку.
Тепло.
Кожа к коже.
Он кладёт её на свою грудную клетку.
Туда, где бьётся сердце.
Где прорастает лотос.
- Я цвету внутри, так что можно считать, что я цветок.
Он сжимает пальцы Хёнджина, несильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал.
Потом осторожно берёт его руку и кладёт на его собственную грудь.
Туда, где тоже бьётся сердце.
- А ты таешь здесь. Значит, ты можешь испускать дождь.
Феликс смеётся.
Тихо, звонко.
Так, будто в мире не существует ничего более смешного.
Так, будто его не рвёт изнутри.
Как будто горло не заливает кровью.
Как будто лёгкие не изодраны шипами.
Как будто это просто весна.
Просто апрель.
Просто солнце за окном и цветение сакуры в волосах.
И ледяной Хёнджин, который впервые дрогнул.