4🤎
Стук рельсов смешался с мелодией тела и голоса - того, что звучал неумело. Два потерянных человека сидели в вагоне, казавшись до боли органичными на общем фоне. Как будто момент этот был не в новинку, надеждами тая, выведет их на тропинку. Ту затерявшуюся в пелене повседневности, или вовсе истоптанной плачевной ревностью.
Элизабет читала своему незнакомцу, а тот, еле сдерживая улыбку, словно настраивая завалявшуюся в углу скрипку, пытался расслышать все нотки акцента, лившегося из ее нежных губ, как колебание фальцета.
Ведя за собой в заманчивое путешествие, пока рыжие волосы растрепались в самом нежном сумасшествии, Джон постепенно понимал, зачем всё это затеял, ибо его взгляд, прикованный к девушке, мимолетно лелеял.
Ветер за окном играл с осенними листами в догонялки, а дождь, бьющий непереставая по стеклу, погружал их в глубокую, почти живую темноту. В ту приятную дремоту, убаюкивающую лаской, и тому круговороту, что двигался с опаской. Вскоре Бет ту книгу отложила, бросила размытый взгляд на Джона и укуталась в теплое одеяло, а позже, под звуки дождя уснула.
Пока Элизабет спала, тихо себе под нос шепча... Джон сидел в руках с карандашом и в книге помечал всё интересное, что для себя нашёл. Вот на полях начал появляться его неаккуратный почерк, но столько мыслей было глубинных в тех беспощадных строчках. А может, это всё было неправдой, обманкой, чтобы создать невидимый заслон между тобой и автором... Увы, читатель, мы видим то, что нам не суждено.
Порой мы просто думаем, воспринимаем лишь те вещи, что на поверхности уже давно лежат. Лишь то, что нравится самим, и люди поспешат всем рассказать о философиях и мыслях, что якобы только они постигнуть в силе. Но тот костер, горящий посредине огромного дремучего леса, отличавшегося громким, оглушающим потрескиванием, - тот, что заметить так легко и просто. Увидят лишь способные к великому искусству.
Джону это искусство поддавалось, и, сидя в тишине своего вагона, только звук грифеля отдавался приятным шептанием, выписывая свои думы снова и снова. Летели страницы, строчки, слова, но каждое предложение оставалось чем-то нужным и важным тогда, требующим пробуждения и мысленной похвалы - глаза Джона бродили по книге и были так милы.
Вскоре положил он книгу и заснул приятным сном, пророчащим ему какую-то надежду, пока дождь неспеша пробивал по стеклу свою унылую, но честную песню. В вагоне было тихо, казалось, что только стук рельсов - единственное, что может потревожить, и двое потерянных чудаков, укутавшись в мягкие пледы, - их веру в лучшее ничто не может уничтожить.
Есть некоторые вещи, которые мы изменить не в силе. Неведомое нечто, что должно случиться. Мы с благодарностью всё это принимаем, как песню на заевшем, но родном виниле. Пластинка нашей жизни крутится, попутно извлекая нотки самых разных песен. Тут доброта, смешиваясь со страхом, хоть он и часто абсолютно бесполезен... Тут рядом крутятся мелодии разлуки и потери, надрывный голос вокалиста передаёт о чём-то неизбежном, но вновь сменяется настроение, как некий новый этап в нашей жизни.
Как день приносит боль и грусть глубокую, а ночь все раны превращает в шрамы. Отметины никогда не заживут, как бы не было счастливо, потому что они напоминают нам о чём-то настоящем. Люди привыкли убегать от реальности, что всегда на пятки наступает, тянет за собой невидимыми руками, а когда ты наконец-то принимаешь ее правила, она заносит тебя горькими снегами.
Ты снова убегаешь и чувствуешь то ощущение, которое кружится заставляет, счастье в каждой твоей вене напоминает о том, как можно жить, любить, ценить, лелеять, быть самым честным и свободным в мире. Переживать лишь, чтобы сердце не взрорвалось от улыбок и бесконечного побега. Того родного и прекрасного света, который живёт в каждой написанной строчке...
Тем временем часы пробили полночь. Ночь за окном тихонько песню пела и убаюкивала теплом, осенним ветром, заботилась так трепетно, как только она умела. Но время шло, и ей пришлось уйти, как уже много столетий она отступает и утро в свои законные права вступает, пока стрелки на часах не бегут, а осторожно проплывают.
Элизабет проснулась первой и, сонно протерев глаза, она почти молниеносно повернулась к Джону, что спал в другой стороне их маленького временного дома, тихонечко дыша.
Но с первыми лучами проснулся и сам незнакомец, подтягиваясь и думая о том, что новый день ему готовит. Хотел он лишь одного - провести этот день с Элизабет, и, как бы не было глупо спрашивать о своём странном задуманном, он все-таки решился.
Он попросил её остаться с ним, не прибывать на станцию конечную, которую девушка так жаждала и одновременно сама себе перечила. Джон предлагал ей провести всего лишь один день вместе, и как бы не казалось это глупым и посредственным, эгоистичным и, может быть, плохим решением, он ничего с собой поделать не мог на пути к искушению. Или любви, или счастья, которые всегда обходили его стороной. Джон почувствовал, что Элизабет поможет обрести ему то, к чему он всю свою жизнь шёл.
На удивление свое, ей нестерпимо хотелось пойти с ним. Такой туман чего-то необычного одолел ее сильней, что аж до боли костей, до робкой дрожи тельца, Элизабет согласилась и пустилась в побег с открытым к миру и к незнакомцу сердцем. Хотя где-то в глубине она понимала, что это неправильно. Но нечто внутри ей подсказывало: сегодня нужно слушать только голос своей души исправно. И вот они вдвоем вышли на каменную гладь перрона и пустились в маленькое путешествие, оставив все опасения в глубине вагона.