Пять Стихий Освобождения

Не знаю, сколько времени я пролежала в подвале, сколько часов или дней. Мне кажется, надзирательница Ниша пыталась сломать мне череп, но не смогла, или в какой-то момент перестала. Голова болела так сильно, что я перестала ощущать боль в других частях тела, хотя синяки и глубокие царапины на руках и ногах свидетельствовали, что мне должно было быть больно везде. Платье униформы было разорвано на груди и плечах, но я не помнила, когда это случилось. Последнее, что я помню — это как, под шепот Ниши, я как пушинка взлетела с земли и ударилась о стену напротив входа, где и осталась лежать.

Я не пыталась встать, не издавала ни звука, не тянулась за железной кружкой, в которой должна была быть хоть немного воды. Сколько раз нам еще предстоит пройти через это? Сколько раз нужно выживать в условиях жестокости надзирателей, мастеров, наставников, чтобы в конце всё равно погибнуть здесь? А нужно ли вообще выживать? Те, кто нас родил, отреклись от нас, оставляя нас то в лесу, то у дверей, отдав на убой.

В такие моменты, в моменты полной безнадежности, я вспоминаю тело грудного ребенка, которого когда-то на берегу у скал случайно нашли старшие амикстусы, помогавшие строителям собирать материал для увеличения высоты забора вокруг Дома. Мастер Анджан, исследовав тельце, сказал, что это был новорожденный амикстус,  от которого избавились, как от изъяна, бросив в жестокие волны. "Вот настолько жестоки с вами те, кто вас породил", — сказал он.

Тогда мне было страшно оказаться за пределами Дома, я была уверена, что меня убьют, как порождение порока. Мы все были убеждены, что за пределами Дома нас ждёт ненависть — и о людей, и от магов, и нас точно убьют. Но жестокости Дома вскоре научили меня, что те, кто породил этого младенца, были храбрее и добрее к нему, чем те, кто породил меня и всех остальных амикстусов в Доме. Они хотя бы нашли в себе силы покончить со своей порочностью, а не отдать его на растерзание миру. Тело этого младенца было похоронено в яблочном саду во дворе общей части.

Мастер Анджан часто указывал по направлению сада , говоря нам о порочности, изъянах нашей человеческой природы. 

Голова болела, ныла, но я не могла избавиться от голосов и мыслей, что крутятся в ней. Тишина вокруг не могла заглушить мой внутренний голос. Хотя, заметив эту тишину, я подумала: оказавшись здесь, я ни разу не слышала голос Кайлы. Если надзирательница Ниша обращается со мной жестоко, то с Кайлой должно быть еще хуже. Если Кайла где-то здесь, почему я ни разу не услышала её? Я вспомнила, как Кайла шагнула в бездну за окном. Боль в голове снова  усилилась и заглушила тишину, даже мой внутренний голос. Я полетела вниз с Кайлой в бездну.

Блики света коснулись моего лица и век. Я открыла глаза и увидела силуэт в мантии, который держал свечу и направлял её свет мне в лицо. Я зажмурилась от яркости света и потянула руку вперёд, чтобы закрыться от него. Свет ослаб, и я снова открыла глаза. Передо мной стоял Клин в зелёной мантии, поверх ореховой рубашки, с улыбкой на лице. В одной руке он держал свечу, а сам стоял во весь рост, глядя на меня сверху вниз.

— Надзиратель, — начала я, удивлённая охрипшим голосом, но умолкла.

Его улыбка расширилась. Он сел, согнув ноги в коленях, и развёл руки ладонями вниз. Свеча исчезла, но свет остался.

— Ну что, Ана, — сказал он, в приподнятом настроении, — тебя всё ещё не посвятили  балансу, и ты пришла ко мне, чтобы выпрашивать стать твоим святителем?

Его голос эхом разнесся по стенам. Клин улыбался мне, его изумрудные глаза искрились ярким светом, свидетельствуя о его связи со стихией. Он сидел прямо передо мной, и его облик то становился размытым, то четким. Я приподнялась на локтях, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, взглянуть на него.

— Ты возомнила себя равной магу? Забыла о правилах? — произнёс он.

Я услышала его голос, но глаза его были закрыты, а губы не двигались. Он был сосредоточен на связи с матерью. Что-то было не так с ним.

— Надзиратель, — произнесла я, чувствуя, как тревога поднимается в груди.

Он открывает глаза и смотрит на меня взглядом, полным нежности и заботы.

— Я посвящу тебя в курс дела, Ана. А ты, в свою очередь, расскажешь, как ты оказалась сегодня на башне училища и что ты там видела, — говорит он мне.

— Что я там видела? — повторяю я, обрабатывая его слова.

Мы оказываемся между забором и задней стеной мужской части в лунную ночь. И вдруг, как молния, осеняет меня: я действительно видела, как Кайла сделала шаг за окно и полетела вниз, а затем оказалась без сознания на полу той же комнаты. Я вспоминаю всё, каждую деталь. И вот, знание, что я должна была быть в подвальной камере, а не здесь, приходит ко мне с внезапной ясностью.

— Где Кайла? — спрашиваю я, растерянно оглядываясь. 

Рука мага ложится на моё плечо, и я ощущаю, как моё тело наполняется его исцеляющим теплом.

— Мы оба уже в состоянии идти, правда? — спрашивает он, а затем растворяется в темноте.

Я открываю глаза. На этот раз я точно открываю их, поскольку нахожусь в подвальной камере. Присутствие Клина было настолько реальным, что я удивляюсь, почему его нет рядом. Я чувствую себя гораздо лучше. Встаю, и, к своему удивлению, это дается мне легко — без резкой боли в конечностях и ребрах. Синяки и подтеки приобрели светло-желтые оттенки. Опять выжила, думаю я и подхожу к двери, чтобы проверить железную кружку для воды. Воды там нет, даже капли. Я не знаю, сколько дней я пролежала здесь, но в этой кружке я ни разу не нашла воды. А сколько я здесь провела?

Крутя железную кружку в руке, я пытаюсь подсчитать дни. Сказать, что мне очень хочется пить? Нет. Это тоже странно. Почему-то мне кажется, что я должна хотеть пить. Очень сильно. Мои мысли возвращаются к тому, что Клин действительно был здесь, и он исцелил меня своей магией, как в ту ночь, когда я чуть не попалась из-за случившегося с Нуром. Интересно, что с Нуаром? Где они держат Кайлу?

Мысли мои бегают в разные стороны, мчатся по воспоминаниям, не задерживаясь ни на одной из них, и вдруг я слышу резкий лязг замка, и дверь в мою камеру открывается. У двери стоит он — Клин. Его появление озаряет мои мрачные, бесцельные мысли, я ощущаю, как свет, исходящий от него, наполняет мою грудь, согревает её, распространяясь вверх.

В два шага он оказывается передо мной, слишком близко, и я невольно опускаю глаза, пытаясь сделать шаг назад. Но он обхватывает моё лицо двумя руками, притягивает меня ближе и наклоняется к моему уху. Я слышу его едва уловимый шепот:

— Ты связалась со мной, — его голос полон удивления и торопливости, — и тебе нужно умереть.

Он не дает мне времени одуматься от сказанного. Я открываю рот, не понимая, что мне хочется — закричать или восстановить дыхание. В одно мгновение его ладонь закрывает мой рот. И прежде чем он начнёт шептать на языке магии, он произносит:

— Следуй за источником.

Призывая свою мать, он что-то причитывает, вглядываясь в мои глаза. Мой взгляд не может оторваться от глубины его изумрудных глаз, но вот живой светлый зелёный цвет исчезает мгновенно. Вместо этого остаётся только чернота его зрачков, поглощая всё вокруг. Эта чернота становится тягучей, как мед, она обвивает моё тело, заполняет уши, горло, нос. Я больше ничего не вижу, не чувствую. В голове промелькает мысль, что эти изумрудные глаза обманчивы — они заточили меня, утопили и убили.

Прежде чем упасть и задохнуться в вязкой темноте, я услышала разгневанный голос Клина:

— Она мертва! — пророкотал его хриплый голос. — Вот и наказали её до смерти, куча пустышек, а не магов!

__________________________

Я парю в воздухе. Нет, я стою в нем, между потолком и полом подвальной камеры. Не чувствую свои руки, ноги, тело. Но вижу, как мои руки и ноги остаются на месте. Я приподнимаю руку, и она слушается меня. С непривычной легкостью, как воздушный поток, она поднимается. Кажется, воздух вокруг меня колышется, и мое тело движется в такт с этой волной. Я прикасаюсь к себе и не чувствую ничего: ни прикосновения ладони к груди, ни твердой грудины под рукой.

— Оставь, — слышен голос Клина, — уже поздно нянчиться с ней, не так ли, Ниша?

С высоты своего роста он презрительно смотрит на надзирательницу, которая наклонилась над худым телом, объятым черными лохмотьями, остатками платья. Ее иссиня-черные волосы скрывают лицо, и по крайней мере мне, стоящей в дальнем углу, не видно, кто она. Она лежит, втянув руки и ноги к себе, как будто пытается согреться. Я не помню, как ее привели сюда — обычно мы сидим в отдельных темницах. Значит, все другие помещения заполнены? За что она сюда попала? Бедняжка, совсем обессиленная, худая, не узнать, кто она. Хорошо, что это не Кайла, проносится в мыслях. — Какая разница, кто она? — с презрением спрашиваю себя. — Она такая же, как ты, такая же, как Кайла!

— Ее нужно накрыть, — говорю я присутствующим. — Ей холодно.

Никто из них не обращает на меня внимания.

— Сколько раз по уставу они должны получать воду и еду? — сдержанно спрашивает Клин.

Этот вопрос, не требующий ответа, выводит Нишу из себя, и надзирательница резко встает, взглядом упирается на мага и щипит:

— Кем ты себя возомнил?! Допрашивать меня! Мы с тобой равные по рангу!

— Равные по рангу, не по оплошностям! — отвечает ей Клин, так же не отрывая от нее взгляда. — В случае самого тяжелого наказания раз в 3 дня воду, раз в 5 дней еду. Сколько она тут просидела без воды?

Голос Клина звучит мягче, сдержаннее. Но Ниша не отвечает, она яростным взглядом в упор смотрит на него. Она пытается понять, чего Клин добивается — она понимает, что от него зависит теперь и ее ранг, и то, останется ли она на службе вообще.

— Если выше нас по рангу возьмутся за это дело, Ниша, они поймут, что амикстус была измучена голодом, жаждой, — отмахивается он в сторону бедняжки на полу, — значит, в женской части вы пренебрегаете уставом.

— Я не буду терпеть твои нарекания, чего ты хочешь?! — нервным шепотом спрашивает магиня.

— Посчитай, сколько она тут пробыла, вычисли, когда должна была получить последний паек еды и воды, — подойдя ближе к магине, шепотом наставляет Клин. — Положи сюда точно такой же давности еды и полный стакан воды.

Сузив глаза и сосредоточенно внимая словам Клина, надзирательница молчит.
— Она не ела и не пила. Может, болела? — продолжает Клин.
— Сара не поддержит это объяснение, — сглотнув, магиня добавляет. — Я наказала ей не пропустить еду и воду.
— Так и теперь накажи обратное, она же ниже тебя по рангу, ослушается разве? — раздраженно отвечает маг. — Времени мало, Ниша, решайся.

Сказав последнее, он решительно отходит к двери, чтобы покинуть пахнущее сыростью темное помещение.
— А что ты хочешь взамен? — спрашивает Ниша решительным, но обреченным голосом, не оборачиваясь к магу.
— Ожидаю точно такую же услугу от тебя, когда промахнусь, — отвечает надзиратель, поворачиваясь к Нише. — Не все дети матери совершенны, мы все подвержены соблазнам.

Ниша кивает ему, не оборачиваясь. Они разговорились, договорились. Я слушаю их диалог в немом оцепенении. Значит, одна не пропустила к амикстусу воды, теперь она мертва, а другой ее покрывает. И если они говорят об этом так открыто при мне, не значит ли это, что и меня ждет такая же участь? Чертовы маги!
Ниша делает шаг от тела девушки, даже не взглянув на меня, выходит из помещения, закрыв дверь на замок.

Они закрыли меня тут с ней! Страх заволок меня в свои объятия. "Мне страшно!" — подумала я, закрыв рот руками, чтобы не вскрикнуть. Но от моего крика она уже не проснется. Она больше никогда не проснется. Значит, умереть — это похоже на сон? Ты спишь, и больше не просыпаешься? Я смотрю на беспомощное тело себе подобной, изувеченной, в заживающих синяках и ранах. Проживи она еще несколько дней, возможно, от ран ничего бы не осталось. О, милостивый баланс, я никогда не видела мертвых, я не видела, как умирают. Мы только слышали, как кто-то из нас умирал во время посвящения, служа балансу, во имя баланса. Можно ли умереть от другой причины, кроме ранений? Люди умирают от болезней, от голода, от жажды. Люди скорбят по умершим, оплакивают их, прощаются с ними. Она умерла. Это могла бы быть я, или Кайла, или Самир... я могла бы накрыть ее чем-то.

— Но нет! Нет! Тут ничего нет, чтобы накрыть тебя, — вскрикнула я и горько заплакала.

Неосязаемые слезы смыли мой страх, боль в середине моей груди, меж ключицами, чуть ниже ощущалась больнее, сильнее, чем когда-либо.

— Но я посижу с тобой, - пробормотала я, - я оплачу тебя. Мы попрощаемся.

Я подошла к ней на онемевших ногах, опустилась рядом у ее ног. Она показалась мне такой знакомой, я ее знала, конечно, знала. Мы все знаем друг друга. Я взяла ее руку, не ощущая ни тепла, ни холода, так похожую на мою собственную. Потянулась, чтобы убрать волосы с ее лица. Я не успела их убрать, сейчас, сидя у ее ног, ее лицо прекрасно открывалось мне под пеленой темных волос. Скорбь и боль сменились ужасом в груди. В ней стало тесно, я начала хватать ртом воздух, но сколько бы глубже я ни вдохнула, воздух не поступал в легкие."Я умерла", - появилась мысль, "он и вправду убил меня". Последняя мысль разрывает мне сердце, если таковое имеется в этом парящем существе, которым я стала. Грусть чувствуется грустнее в этой форме, боль — больнее.

"Это я!"

"Это я!"

"Я мертва",

"Я мертва",

"Мертва",

"Мертва",

"Мертва" — твердил мне мой голос.