9. В объятиях стихии
Все, что происходило потом, я помню фрагментами. Но четко запомнила, как меня, или то, что от меня осталось, тащили наверх на деревянном щите. Тело было накрыто белой тканью — скорее, простыней. Я вдруг поймала себя на мысли, что еще совсем недавно варила белье до белизны на костре в большом чане в прачечной. Мысли шли сами по себе, в их порядке была какая-то логика, но она не поддавалась разумному укладу вещей. Я видела, как Кристоф, Даут и еще один из младших амикстусов — Лун — тащат этот щит за самодельные рукоятки, поднимаясь по склону, следуя за Клином. Но я не помню, где я стояла в пространстве, чтобы увидеть и услышать их. И не понимаю, как сменяются воспоминания, как отрывочные картины одного целого.
Помнится, что они остановились на полпути, не дойдя до обрыва. Даут опустился на колени и отпустил край щита. Его плечи содрогались, слезы текли по щекам, но он не издавал ни звука. Увидев это, Кристоф и Лун положили щит на землю. Клин стоял на обрыве, наблюдая за ними. Он уже был на месте и ждал.
— Мы можем перевести дыхание? — спросил Кристоф, обращаясь к Клину. Его голос был твердым, как всегда, но звучал сухо и отстраненно.
— Нет, — ответил Клин сурово, — Мы должны закончить до заката и вернуться, — добавил он равнодушно, отворачиваясь.
На ветреном, свистящем склоне не должно было быть слышно ничего, но эхом раздался один-единственный вздох Луна. Он наклонился, чтобы схватиться за рукоятку, но Кристоф и Даут не последовали его примеру. Кристоф подошел к Дауту, положил руку ему на плечо и тихо спросил:
— Ты можешь идти?
Показалось, что оцепенение Даута прошло, но он так и не поднялся с колен. Не обращаясь к кому-либо, он едва слышно произнес:
— Она холодная... Бледная... — Он повернулся и поднял взгляд к Кристофу. — Ты видел?
Кристоф едва заметно кивнул и встал на одно колено, чтобы Даут мог его увидеть и услышать.
— Нам нужно продолжить.
Даут уставился на Кристофа, как будто видел его впервые.
— Мы с ней целыми днями были вместе, она никогда не была такой бледной, — сказал Даут, с сомнением в голосе.
— Мне жаль, Даут, нам всем жаль, — выдавил из себя Кристоф, в его голосе звучала грусть и разочарование. — Но так выглядят мертвые.
— Если она умерла, то почему мы тащим её через всю местность сюда? — не удержался Лун и обратился к Кристофу.
Последовала пауза, прежде чем голос Клина разорвал тишину, как молния:
— Если вы сейчас же не притащите тело сюда, то все трое ляжете рядом с ней, — крикнул он с вершины, его голос был полон злости. — И полетите вместе с ней с обрыва. А оплакивать вас уже некому будет. Так сделайте чести себе подобной и доведите её путь до конца, в служении балансу. Вставать!
Кристоф шагнул вперед к своему месту перед щитом, поднял рукоятку и потянул на себя. Увидев его попытку, Лун и Даут, каждый со своей стороны, встали и схватились за рукоятки.
Клин стоял у самого обрыва, трое — позади, а перед ними — тело. Отсюда открывался потрясающий вид: спереди — безбрежный океан, а сзади — просторы Дома. Идти назад — значит вернуться в ад и жить, идти вперед — погибнуть и обрести свободу. Наверное, поэтому мы здесь впервые. Мы — это я и трое амикстусов, которые тащили меня сюда. Клин же выглядел как тот, кто знает местность, и с ожиданием смотрел вглубь горизонта. Он молчал. Они все молчали.
— Тело должно уйти прямо в воду, — сказал Клин, не поворачиваясь к остальным.
Лун вздохнул и покачал головой, зацепив взглядом Кристофа. Младшие ждали реакции от старшего амикстуса, но Кристоф выглядел растерянным. Его светлое лицо всегда казалось мне безразличным, таким же, как стены архивного помещения, где он классифицировал и сортировал бумаги, вещи, формы, белье, которое не выдавал даже по просьбе тех, с кем был близок, пока старший по архивам маг не дал на это согласие. Он был умен, расчетлив, не проявлял эмоций, всегда казался отстраненным и равнодушным. Именно поэтому ему никогда не попадались наказания или недовольство со стороны других.
Как же было удивительно видеть его рядом с Клином в тот день в секретном помещении для встреч, но тогда мне казалось удивительным все. Сейчас, видя его силуэт и поникшие плечи, я понимаю, насколько хорошо он вел свою двойную игру все это время.
После посвящения Кристоф часто падал в обморок и страдал от конвульсий. Придя в себя, он мог не помнить целый день или даже неделю до обморока. Со временем он научился предсказывать свои припадки, знал, когда они наступят, и готовился к ним. Из-за этого он стал еще более отстраненным и угрюмым.
Сейчас его лицо вспотело, русые локоны прилипли к щекам и шее, щеки потеряли цвет, а губы стали серыми — точно таким он выглядел после очередного припадка.
— Почему так жестоко, надзиратель? — выдавил он последнее слово с особым ударением, глядя прямо на спину Клина. Кристоф ожидал ответа.
Клин повернулся и посмотрел на них. Мне показалось, что он смотрит на меня, что он видит меня. Но я не стояла рядом с ними, не стояла за ними и перед ними. Я была там, нигде, но казалось, что я была везде.
— Думаете, я жесток с вами? — спросил он, не ожидая ответа. — Если тело ударится о скалы, не дойдя до воды, оно расчленится. Части останутся сохнуть на скалах, — произнес он это так, будто говорил о сегодняшней погоде. — Вы же не хотите запомнить её разорванной по вашей вине?
Взгляд Кристофа опустился к земле, и больше он ничего не сказал.
— Мы могли бы похоронить её, — это высказывание, ни к кому не обращённое, нетерпеливо вырвалось из уст Луна.
Не успели амикстусы опомниться, как Лун резко сорвался с вершины вниз. Его тело, как тряпичная кукла, начало скользить по склону, ударилось спиной о невысокое дерево и осталось лежать в тени его кроны.
— Вам стало понятно, что вы должны выполнить мою волю без промедления? — спросил Клин, обращаясь к оставшимся на ногах двоим амикстусам, которые с удивлением смотрели на второе тело, лежащее недалеко от них под деревом.
На месте, где недавно стоял Лун, образовался обвал, который всё ещё медленно скользил вниз по склону.
— Так, быстрее, вам ещё тащить другое тело вниз, а сил и времени у вас не так много, — сказал Клин, с лёгкой ухмылкой на лице.
Даут медленно наклонился и потянулся к щиту, чтобы поднять моё тело. Кристоф замешкался на долю секунды, положил руку на спину Даута и прошептал:
— Я сделаю.
Я услышала лёгкий вздох облегчения над головой, и кто-то без особых усилий взял моё тело, обвёрнутое белой простынёй, на руки. Это был Кристоф. Я ощущала его руки: как мягко он обхватил мои ноги под коленями, как держал за плечи, почти обнимая. Я слышала бешеный стук его сердца — оно билось, как воробей, случайно оказавшийся в комнате, полной людей и шума, и стремившийся вырваться, спастись, разбив стекло. Он нёс меня легко и медленно, с такой осторожностью, будто боялся уронить, как будто нес меня не к обрыву, а в безопасное убежище. Его взгляд был устремлён в горизонт, в его голубых глазах отражались небо и море, от чего они казались синими. Кристоф шёл, не следя за шагами, не считая, сколько ещё осталось до края.
Дойдя до Клина, который стоял у самого обрыва и следил за ним, Кристоф и не подумал остановиться. Тогда Клин, мгновенно схватив его за плечо, потянул к себе. Я, удержанная Кристофом, оказалась между ними, как маг резко одной рукой выхватил моё тело из его рук и оттолкнул Кристофа ударом в грудь назад. Кристоф удержался на ногах, или, быть может, маг не сильно задел его, и посмотрел на Клина взглядом, полным презрения и злости.
— Думал, полетишь с ней вниз и освободишься? — вырвалось со злостью из губ Клина прямо у моего уха.
— Это не жестокость, — ответил Кристоф едва слышно, — а предательство!
Клин подошёл к Кристофу в одно мгновение, его движения, несмотря на тяжесть груза, были удивительно гибкими.
— Стихия примет тебя, как своё дитя, — услышала я шёпот Клина над головой. Он звучал сердито, но не злобно, как минуту назад. — А она разобьётся.
— Надзиратель, — начал было Кристоф, но маг прервал его, произнеся:
— Твоё служение балансу продолжается, — уже в полный голос, безразлично перебил его Клин. — Будь смиреннее.
Руки мага сжали моё тело крепко, в его движениях не было ни мягкости, ни осторожности. Сейчас он выполнял обязанности надзирателя с таким мастерством, так обжигающе и жестоко, что ни у кого не могло быть сомнений в его преданности Дому, в его возвышенном стремлении к сохранению баланса, угнетая таких, как мы, порочных. Он оттолкнулся от земли со мной в руках, и оказался прямо над водой, далеко от обрыва — настолько, насколько было нужно, чтобы тело не ударилось о скалы, не разбилось о каменистое дно, а упало в воду целиком и исчезло в пучине бешеных волн.
И моё тело вошло в воду с той мягкостью, которая была присуща рукам Кристофа. Волны гудели надо мной с таким шумом, какой билось его сердце, готовящееся, как он думал, к смертельной свободе вместе со мной. Я застыла в объятиях прохладной воды, как застыло тело Луна под невысоким деревом, как застыл Даут, потерявший всякое понимание перед лицом смерти. Он так и остался у обрыва на коленях, передав самую тяжёлую ношу Кристофу.
Действия и поступки Клина в тот день у обрыва полностью убедили меня, что он не врал, когда говорил об Ордене, о нас, амикстусах, равных ему, магу. Клин был отростком той могущественной силы, которой пытался противостоять. Он верил в нечто, о чём я не подозревала, не могла знать, и, возможно, никогда не узнаю. И ради этой веры он приносил жертвы: одних спасал, других позволял убить, как с Нуаром, а третьих наказывал сам, как с Луном. По крайней мере, меня он точно спас, отпустив с обрыва, потому что мои глаза открылись от глубокого сна, и тело снова стало ощущаться как своё собственное. Я услышала шум ветра и гудение волн, но всё это было относительно того места, где я проснулась. Я была в своём теле, слышала волны и пение чаек, изучала внутренний узор ткани шатра, в котором проснулась, и хотела верить в то, во что верил Клин.