ɪᴍᴘᴜʟꜱᴏ ᴘᴀʀᴀ ᴅᴏᴄ

— Веселый, добродушный мальчик. Как жаль, что это не так. Я бы правда хотел быть таким, каким меня видят. Но увы, я не вижу себя со стороны. Я вижу себя изнутри, и это заставляет голову трещать.

— Послушай, ты не обязан улыбаться, если не хочешь.

— Не хочу. Но это защитная реакция. Улыбка как спасение. Как символ того, что я могу держаться на ногах. Что могу держать не только себя, но и ещё кого-то.

— Кто будет держать тебя, ты думал об этом?

— Никто. Меня не нужно держать, я могу держаться и сам...

— Да?

— Невежливо перебивать. Да, я могу держаться сам.

— Поэтому каждый день колешь обезболивающее? Поэтому каждый день торчишь? Поэтому каждый день плачешь? Поэтому?

— Не нужно рассказывать мне о моей жизни.

— А ты посмотри на себя, вот этого домашнего. Того, который выжимает из себя последние силы..

— Заткнись, - хруст стекла. мощный, такой, который смешался с хрустом кожи. - Я сам знаю, как я живу. Ты хоть пытался понять? М? Не надо даже открывать рот и спрашивать меня, как я. Каждый день. Ничего не меняется. Жизнь бежит, она не тормозит. А я не успеваю. Тебе бы не знать. Задаёшь вопросы, что-то пересказываешь. К чему мне слушать твои сказки? Да ты даже о большем ужасе не в курсе. Я ежедневно беру пистолет в руки. Каждый день. Каждый день смотрю в свои тетради и вспоминаю, сколько боли вылил в них вечером. Каждый день. Я вижу. Глаза. Полные. Смерти. Я вижу сны, в которых умираю. Снова и снова. Я слышу, как тормозит моё сердце ближе к ночи. Да что терять, я жду своей смерти. Я знаю, что умру ближе к лету. Знаю и молчу. Чтобы хранить твоё ёбаное спокойствие. Я не хочу умереть потому, что моя судьба распорядилась закончить мои муки, - вскочив с места, окровавленный парнишка ударил руками в стол, бешено глядя в глаза собеседнику, что молча сидит вот уже несколько минут - Я хочу убиться сам. Убиться, когда об этом не будет знать никто. Чтобы думали, что я куда-то пропал, уехал. Может, ушел в запой. Но самые умные поймут, где искать ответ на все вопросы - мои тетради. Я пишу туда всё, что в моей голове копошиться с утра. Да, я улыбаюсь. Да, я шучу. Да, я играю на пианино. Да. Да. ДА. Но. С какого черта ты решил, что можешь рассказывать мне же о том, что я чувствую? Я ненавижу жалость. Не смей. Меня. Жалеть. Я не конченый нытик из-под маминой юбки. Я вот этими зубами выгрызал свою силу на своём же сердце. Вот этими руками убивал в себе привязанность. Вот этой головой осознавал, что делаю, и думал, как мне делать. Вот этими глазами видел то, чего не показывают ни в одном ебучем кино. Я смотрел, как горят фото тех, кого я любил. Вот этими губами я целовал, шептал, кричал и молчал. Что изменилось? От того, что ты знаешь больше других, ничего не приобретет новый вид. Не надо копаться в моей душе, когда я прошу её гладить. Не надо говорить, как тебе жаль. Мне достаточно услышать «я рядом, милый, рядом и никуда не уйду». Достаточно того, что ты слушаешь. А ты давишь мне вот сюда, - кровавым пальцем он указал на раздел груди, скрывающий сердце. - Вот сюда сука. Это ли не каторга? Я хочу убиться. Убиться и всё. Я уже думал об этом. Уже взвешивал. Уже решил. Я всё решил. Так будет лучше. Я не хочу больше делать больно. Больше не хочу заражать этой болью, что терплю каждый день. Я не хочу. Оставь меня в покое блядь.

Резким движением салага опрокинул стол, буквально разбитый на сотни маленьких частиц. Зашагал, да так скоро, что мгновение не передало бы.

Дрожащими руками дотянулся до верхних дверок шкафа, отворив и принимаясь блуждать рукой под ровно уложенными стопками одежды.

***

Ванная ночью никогда не оставляет времени думать. Особенное если она полна холодной водой.

Дрожащие пальцы крутят шайбу револьвера, заряженного всего одной пулей. Всего одна пуля, а сколько можно изменить. Целые судьбы повернут вектора, скроют тысячи моментов и зацепят замок, вековой, который поржавеет со временем.

Он изменил многих. Дал то, чего не дал никто бы. Но его изменить невозможно, хотя... Нет, не в этот раз. 

Висок - дуло. Он сглотнул, тяжело, плотно. Молчание затухло над рассудком, мыслей нет, есть четкий план, решение. Решение, принятое ещё полтора года назад. Сколько бы дней не миновало, нет силы более строгой, более чистой. Он не смог, читатель.

Курок спущен. Выстрел. Шумный, глухой выстрел. Вода, теперь уже покрытая кровавыми разводами, принимает тело, остающееся без души. Глаза, эти зелёные, болеющие глаза теперь покрыты завесой быстро проплывающей жизни. Каждый день будто снова открылся заново. Улыбка на смертном лице сама собой расцвела, заставив воду проникать в умолкшую грудь.

Кто-то рьяно пытается вытянуть грубыми руками тело наверх, за плечи. И вот он, момент, когда скрытое стало явным. Он лишь белками глаз смотрит на того человека, который упорнее всех дрался с ним же самим. Который боролся за его жизнь. Вытаскивал, любил и ждал, искренне надеясь, ждал, что конец будет иным.

— Какого хуя, Паллант? - ужас, стреляющий в пробитый висок, слёзы, град слёз. Гром крика истерики.

Всё, что он смог выдавить из своего умирающего тела, это...

— Я люблю тебя, родной, прости, я не смог...