Не злись, Софи!

Мишель всю ночь анализировала полученную информацию. Она вновь и вновь вспоминала слова матери. которая говорила их Фрейи: «Они всё знают!». Неужели Министерство намеренно убило её отца? Он ведь не был злодеем. Он просто... стремился к знаниям. Искал истину. Творил.
Чем больше Мишель об этом думала, тем правдоподобнее казалась эта страшная версия. Пьер был слишком талантлив. Слишком независим. Слишком свободен для того, чтобы оставаться без внимания. Что делать дальше — она не знала.
Наутро, стоя перед зеркалом, она смотрела на своё отражение. Угольные волосы спадали на плечи, глаза блестели от бессонницы, и всё, что она ощущала внутри, это бурю. Гнев, растерянность, жажду ответов. Не сдержавшись, она резко бросила расчёску в зеркало.
Хруст. Стекло треснуло, расползаясь паутиной из мелких осколков. Отражение исказилось, раздробилось, как и её уверенность в мире вокруг. Зеркало можно было починить магией. Но Мишель даже не потянулась за палочкой.
До начала занятий оставалось ещё немного, но внутри неё царил хаос. Ни зелья, ни барьеры, ни маски, ничего не спасало от чувства, что реальность ускользает.
Амалия сидела в гостиной и возмущалась, что её соседка сходит с ума. Она жаловалась Мальсиберу, возле которого сидел Барти. Но стоило в гостиную войти Мишель, как разговор тут же затих. Крауч лишь усмехнулся, пряча смешок в уголке губ.
За целый день занятий Мишель не пришло в голову ни одной новой идеи, но, вернувшись в спальню, где на полу всё ещё лежали осколки разбитого зеркала, она молча собрала их и выбросила. Деревянную раму она сломала с помощью заклинания, превратив в пыль, что тут же полетела в мусорку вслед за стеклом.
Со всем нужно разбираться. Но как же это тяжело. В этом мире невозможно понять, кому можно доверять и на чьей стороне быть.

— Я принёс тебе книг из нашей библиотеки. Мама просила передать, — подсел к ней Регулус, держа в руках стопку томов. — Говорит, они принадлежали твоим родителям, но она никак не находила времени их вернуть.

Мишель оторвалась от домашнего задания и бросила взгляд на потёртые обложки. С виду обычные учебники, но внутри... совсем другое. Содержание выглядело как настоящая тёмная магия, обернутая в обманчиво академическую форму. Снова одно и то же: запрещённое, замаскированное под стандартную школьную программу. Как банально и в духе слизеринцев.

— Расскажи мне, что вы делаете на ваших собраниях? — поинтересовалась она, будто невзначай.

— Ты заинтересовалась, да? — усмехнулся Регулус. — Мы обсуждаем будущее. Новый мир. Он наступит уже совсем скоро. Мы, чистокровные волшебники,  именно мы должны вершить судьбу этого сообщества.

— Но разве это не эгоистично? — Мишель склонила голову, наблюдая за ним.

— Ты просто не понимаешь до конца, что происходит, — не отступал он. — Если мы не будем действовать, они сделают всё за нас. Ты ведь не хочешь однажды потерять всё, что у тебя есть?

— Я всё равно тебя не понимаю, — твёрдо повторила она.

— Грязнокровки слишком многое себе позволяют. А Министерство? Да что стоит только Министерство! Они по своим узким, ограниченным принципам отправляют в Азкабан волшебников лишь за их идеи, за жажду знаний. — Регулус говорил с убеждением, с верой. — Мы несем развитие. Мы стараемся сделать магию сильнее, глубже, чище. Но стоит нам прикоснуться к запрещённому, нас клеймят. А ведь даже их мантии–невидимки, это отголосок тёмной магии!
Мишель слушала его молча. Всё это казалось ей странным... Но в чём-то логичным. Она сама изучала тёмные разделы исключительно ради знаний. Ради понимания. Ради коллекции. И да, будь об этом известно, она точно оказалась бы под подозрением.
Чем больше она слышала о запретах Министерства, тем более глухой казалась её ярость. Она вспомнила, как именно принесли тело её отца. Холодно. Без объяснений. Как будто он  лишь ошибка в списках, а не человек. Слышала Регулуса она до глубокой ночи, а потом ушла спать. И сон, наконец, принял её в свои уставшие объятия.
Трудно оставаться нейтральной, когда весь мир вокруг твердит о «правильной» стороне. Мишель всё чаще слышала разговоры о мире, который жаждали слизеринцы. О Лорде, который приведёт их туда. Имя его почти не произносилось, но каждый знал, о ком речь.
А затем... в замке пронеслась весть, от которой стены Хогвартса будто задрожали.
Гриффиндорцы были в ярости, а слизеринцы  молчаливы и почти безучастны. Мародёры, особенно Поттер и Блэк  вступили в открытую схватку с теми, кто начал слишком громко высказываться за «новый порядок».
Эта новость прозвучала в середине декабря. Она была о том, что недавним временем был убит магглолюбец и его жена. Те, кто открыто выступал против идей чистоты крови. И оказались они родтсвенниками Марлин Маккиннон. И пусть Мишель не любила Марлин. Пусть они были чужими. Но этот факт не отпускал её мысли.
Оказаться посередине двух мировоззрений — именно в таком положении была Мишель. С одной стороны  Слизеринцы, с другой Сириус и остальная гриффиндорская компания, яростно возмущённые.
Блэк пригласил её на свидание... по крайней мере, так он это назвал. На деле же они сидели в «Трёх мётлах» большой шумной компанией.

— Это зашло слишком далеко! А главное Министерство молчит! — гремел Джеймс, едва не опрокидывая кружку сливочного пива.
Мишель молча сидела с краю, не понимая, зачем вообще пришла. Её пальцы сжимали край стола, в голове не было ни одной ясной мысли.

— Перед этим дядя едва не подрался с Лестрейнджем... — тихо, почти шепотом, произнесла Марлин. — Я до сих пор не могу поверить, что его больше нет...

С её глаз скатились слёзы. Видеть всегда яркую и бойкую гриффиндорку в слезах  было совсем непривычно. Впервые Мишель ощутила в Марлин не раздражающую конкурентку, а просто человека.

— Мы должны с этим бороться! — поддержал Сириус, сжав кулак. — Эти мерзкие слизеринцы... они все туда же пойдут. Они все так думают!

Мишель замерла. Она тоже была слизеринкой. И сидела рядом. И молчала. Когда разговор зашёл о тёмной магии, она сжала пальцы ещё крепче. Ей не нужно вмешиваться. Она не хочет знать об этом. Не должна. Наверное... ведь дядя Марлин умер именно потому, что вмешался в то, куда не следовало.
Но сердце всё равно сжималось. Мишель не знала ни его, ни его маггловскую жену. И всё же их смерть казалась ей несправедливой. Жестокой.
Чем ближе было Рождество, тем сильнее в воздухе ощущалось не напряжение, а вражда. О празднике никто и не вспоминал. В коридорах Хогвартса почти каждый день происходили стычки между гриффиндорцами и слизеринцами. И Мишель всё чаще чувствовала себя не на своём месте.
Она сидела за столом в своей спальне, над чистым листом пергамента, держа в пальцах перо. Слова не шли. И вдруг... рука сама начала писать. Она попросила мать рассказать всю правду. Спросила, каким был Волан-де-Морт. Что на самом деле происходило.

***

Лиана лежала в кровати. Её взгляд был пуст. Возле неё хлопотала сиделка, невысокая волшебница с белым фартуком, щебечущая на французском лёгким, певучим голосом.
Когда в окно залетела сова и принесла письмо, сиделка осторожно открыла его, но, не зная английского, протянула хозяйке.
Лиана взяла письмо, и её руки задрожали. Она едва прочитала его до конца, как всё вокруг затрещало: одеяло слетело на пол, с тумбочки упала лампа, вдребезги разбилась рамка с фотографией, а по комнате разнёсся пронзительный крик.

— Нет... нет! Пожалуйста, не надо... прошу вас! — Лиана будто впала в бред, выгибаясь в истерике.

Сиделка, напуганная до дрожи, слетела вниз по лестнице. Она дрожащими руками провела палочкой по маленькому сейфу, щёлкнула заклёпка. Вернувшись в комнату, она насильно дала Лиане выпить зелье.
Волшебница погрузилась в тяжёлый сон. Сиделка, вытирая пот со лба, подняла письмо с пола, аккуратно сложила его и отослала  Фрейе.
Когда Лиана пришла в себя, воспоминания возвращались отрывками. Перед глазами всё плыло. Возле неё уже хлопотал Анклав.

— Всё на мне... бедный Анклав не успевает заботиться о трёх домах... Анклаву нужна помощь... — ворчал уставший эльф, одетый в чистую простыню.

— Где письмо?.. — прошептала Лиана хриплым голосом, едва подняв голову.

— Анклав позовёт Жюли! — быстро среагировал эльф и вышел, спускаясь вниз по лестнице.

Из-за окна доносился шум морских волн. На песок тихо падал снег  лёгкий, хрупкий, и тут же таял.

— Вы уже очнулись, как хорошо! Ужин почти готов, — щебетала на французском сиделка, входя в комнату.

— Дай мне письмо, — Лиана с трудом встала с кровати и, держась за край комода, обернулась к девушке.

— Я отправила его госпоже... — с лёгкой улыбкой и полной уверенностью в своих действиях ответила француженка.

Руки Лианы затряслись. Лицо исказила гримаса ужаса и злости. Она подошла к сиделке и со всей силы ударила её по щеке.
— Как ты посмела?! — выкрикнула она.

Служанка схватилась за горящее место на лице, поражённая не столько ударом, сколько реакцией своей госпожи.

— П-простите, госпожа, я думала... госпожа Бёрк просила...

Но Лиана не дала ей договорить. Она схватила её за волосы, за туго заплетённую косу, и притянула к себе, нависая:

— Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Дура! — зло прошипела она, и резко оттолкнула девушку в сторону.

Затем, дрожа, опустилась на пуфик у зеркала. Её взгляд остановился на  уставшем отражении, постаревшем, с тенью под глазами и тусклой кожей. Больше не было той красавицы, какой она когда-то была.
Лиана медленно взяла палочку, пустой флакон из-под зелья и, не отводя взгляда от зеркала, погрузилась в свои воспоминания. Те, что были запечатаны глубоко внутри, она вскрывала, одну за другой, словно больные, гноящиеся раны.
Они причиняли боль, но она не останавливалась, пока не вытянула из головы серебристую нить памяти. Осторожно вложив её во флакон, она плотно закрыла крышку.

— Позови Анклава. Немедленно! — приказала она, не оборачиваясь к служанке, которая всё ещё стояла на коленях.

Сиделка, испуганная, молча встала и ушла. Вернувшись с эльфом, снова опустилась к полу.
Анклав посмотрел на неё сверху вниз с неприкрытым неодобрением. Ни один домовой эльф не позволил бы себе подобных сцен, но он был не просто слугой. Он был другом Фрейи, рос с ней и знал, что такое слово чести.

— Да, моя госпожа? — спросил он, кивнув.

Лиана протянула ему письмо. Внутри лежал флакон с воспоминанием и маленький пергамент.

— Отнеси это Софи. И поклянись, что Фрейя не узнает. Это приказ!

Анклав склонил голову в знак покорности. Его лицо оставалось спокойным, почти скорбным. Затем он трансгрессировал, исчезая в воздухе.