Такова Ложь.

Я шла домой после ночёвки у Хейли, прижимая к груди рисунок, который она нарисовала для меня.
Мой — тот, что я подарила ей, — она повесила у себя в комнате. Мне почему-то было от этого тепло, будто между нами закрепилось что-то настоящее, тихое, важное.

Улица жила своей обычной жизнью. Я шла, погружённая в мысли, когда внезапно столкнулась с девочкой, читавшей книгу на ходу.

— Ой, извините! — поспешно сказала она.

Рисунок выскользнул из моих рук и упал на асфальт.

— Ничего страшного, — автоматически ответила я, наклоняясь, чтобы поднять его.

Но, подняв, я заметила: край рисунка немного испачкался.

Я сразу полезла в сумку за салфетками, стараясь аккуратно стереть грязь, но пятно всё равно осталось.

— О нет… — девушка ахнула. — Как я могла так испортить вашу картину?

На вид ей было лет семнадцать, может, восемнадцать. Голубые глаза — чистые, как небо, идеально уложенные волосы, аккуратная одежда.

— Правда, ничего страшного, — мягко сказала я. — Это просто рисунок.

— Нет, я настаиваю, — покачала головой она. — Я чувствую себя ужасно виноватой. Может… я могу пригласить вас на ужин? В качестве извинения.

Я растерялась.

— Спасибо, вы очень милая, — вежливо ответила я. — Но правда, не нужно. У меня сегодня много дел. И… это ведь я тоже не смотрела, куда иду.

Она ещё пару секунд сомневалась, потом кивнула и ушла, всё оглядываясь, будто боялась, что сделала что-то непоправимое.

Дома я быстро переоделась, погладила Муиззу, которая сразу запрыгнула ко мне на колени, и снова занялась рисунком. К счастью, он испачкался совсем немного. Я повесила его в гостиной — так, чтобы он был виден каждый раз, когда я захожу домой.

Потом села за рабочий стол и открыла папку с заданиями от мистера Рубие.

«Провокации и ложные обвинения в насилии».

Ужасная тема.
Болезненная.
Та, что бьёт прямо в сердце.

Как люди могут пойти на такое?
Как можно использовать насилие — или даже ложь о нём — как оружие?

Я невольно подумала о папе.
О том, как тяжело, когда человека ломают не только решётки, но и чужая ложь.
Мы ведь тогда были такими маленькими…

Телефон зазвонил, будто прочитав мои мысли.

Мама.

Я сразу ответила.

— Ас-саляму алейкум, мама. Что-то случилось? — спросила я, потому что на той стороне чувствовалось еле уловимое напряжение… и страх.

— Валейкум салам, Ясмин… — её голос дрожал. — Произошло кое-что… Твой отец…

Она замолчала.
А потом я услышала, как она заплакала.

Я резко встала со стула.

— Нет… не может быть… — сердце ухнуло вниз. — Мама, что произошло?

— Ему… ему удвоили срок, — сквозь слёзы сказала она. — Он будет сидеть десять лет. Не пять.

В груди словно что-то оборвалось.

— Как… как это возможно? — выдохнула я.

— Этот бизнесмен… Диаман, — прошептала мама. — Он заплатил за фальшивые доказательства.
Сказали, что появились «новые обстоятельства» по делу.
Суд пересмотрел приговор… и срок увеличили.

Я услышала на фоне голос Амира — она пыталась её успокоить.
А у меня в горле встал ком, нос защипало, и горячая слеза скатилась по щеке.

Но нет.
Не сейчас.

Я глубоко вдохнула, заставляя голос не дрожать.

— Мама, послушай меня, — тихо сказала я. — Мы справимся. Это… это испытание от Аллаха.

Я прочитала аят из Корана, стараясь хоть немного её успокоить.

— Я приеду, — добавила я. — Я обязательно приеду.

Мама пошла умыть лицо, и телефон взяла Амира.

— Я с ней, Ясмин… — сказала она надломленным голосом. — Но… я сама еле держусь. Когда вижу её такой, мне становится только хуже. Я не знаю, что делать.
Ладно, я пойду её успокаивать. А ты… ты там не плач, хорошо?

— Хорошо… — ответила я, хотя внутри всё уже разваливалось.

Как же странно.
Даже Амира — моя сестрёнка, всегда весёлая и сильная — сейчас не могла подобрать слова.

Я сбросила вызов и опустилась на пол.

Сначала просто сидела.
Потом слёзы хлынули сами.

Я плакала, не сдерживаясь. Не могла.

Нет… так не может быть. Только не сейчас.

Телефон звонил.
Керим.
Фатима.

Они звонили снова и снова.

Я не брала.
Я не была готова говорить ни с кем.
Я только молилась, чтобы Фатима не пришла ко мне прямо сейчас.

Потом экран загорелся другим именем.

Крис.

Я сбросила.
Он позвонил снова.
И снова.
И снова.

Я поставила телефон на беззвучный, но он не отставал — звонил так настойчиво, что у меня мелькнула мысль:
будто у него что-то случилось… и он просит о помощи.

На восьмой раз я не выдержала.

— Крис, перестань уже звонить мне! — сорвалось у меня.

Я пыталась скрыть дрожь, но не получилось.

— Что случилось? — его голос стал серьёзным. — Кто тебя обидел?

В его тоне была тревога.
За меня.

— Оставь меня в покое! — крикнула я и сбросила.

Я не могла контролировать свой гнев.
Это было чувство полного бессилия — когда ты понимаешь, что не можешь изменить ничего. Совсем ничего.

Но прежде чем звонок оборвался, я услышала:

— Я еду.