61
До Тамары уже давно долетали отголоски ползших по селу сплетен. Она знала вначале очень немного об их истинном содержании и относилась к ним сравнительно спокойно, справедливо полагая, что совсем избежать подобных сплетен никому во время сватовства не удается, что первопричиной их является зависть людей, не могущих спокойно видеть, какая семья добивается родства с ними.
В этот воскресный день Тамара отправилась в магазин за кое– какими покупками, но чуть не перед самым ее носом магазин закрыли на обеденный перерыв. Досадуя на себя, что не взглянула на часы прежде чем выйти из дома, она повернула назад, пути–то было всего каких–нибудь минут 10.
– Яй, Тамара! - обернувшись на голос, она увидела двух женщин, своих соседок по улице – и подходить к нам считаешь теперь зазорным для себя?
Тамара неспешно подошла к говорившим, поздоровалась.
– Мне не с чего задаваться перед вами, просто я вас не заметила.
– А мы тоже только что подошли. Зачем спешишь домой? Ты разве не оттуда пришла?
– Давай лучше подождем пока откроют. Никуда наши дома не денутся, на том же месте будут стоять.
Тамаре вовсе не хотелось топтаться здесь целый час, да к тому же она чувствовала, что, как всегда, вопросов о сватовстве не избежать. Но уйти так сразу сочла не совсем удобным. Женщины повели свои обычные разговоры о здоровье, семейных делах, новостях и, конечно же, о детях.
– Говоришь, не с чего тебе задаваться? Как же не с чего? Вон вы с мужем в городе работаете, деловые люди стали! – с плохо скрываемым ехидством в голосе проговорила одна из женщина, известная на селе сплетница – сын скоро диплом получит, дочь в институте учится! – договорила нарочито торжественно и, словно вспомнив невзначай, спросила – Да, а что вы с тем сватовством сделали?
– Пока все без изменений.
– Однако вы очень смелые люди, Тамара. Как только не боитесь при таком положении дочь еще в город отправлять?
– Не держать же её теперь под замком, она ведь должна ходить на занятия.
– Ей-богу, не знаю, но я бы на вашем месте оставляла её дома. А вдруг перехватят по пути туда или оттуда? Ведь парень может не захотеть дожидаться, как вы, согласия вашей дочери – с наигранной озабоченностью проговорила женщина.
– Это не такой парень, чтобы прямо на улице хватать да увозить девушку. Да и родня, у него не такая, чтобы позволить ему это в то время, как ведется сватовство и им еще не отказали – Тамаре был неприятен этот разговор, она порывалась уйти.
– Ццц, и в самом деле вы смелые люди. Да разве можно полагаться на это? Мужчинам же нет веры. Разве они слушаются кого-нибудь в таком деле? Разве они спрашивают позволения? Смотрите, остерегайтесь плохого. Сама знаешь у людей злые языки.
Тамара подумала: "Неужто злее твоего, змеиного?"
А женщина продолжала.
– И так о вас вон говорят разное.
– А что о нас могут сказать плохого? Пусть болтают, что угодно. Оттого, что скажут, к нам не пристанет чего нет и что неправда. О нас все всё знают, у нас от людей никаких тайн нет.
– Так вот эти самые люди и говорят теперь о вашей дочери всякое. И все потому, что вы ей волю дали, она у вас в городе учится.
– Но что могут говорить про мою дочь, кроме того, что учиться в городе? Хуже этого никто о ней ничего сказать не может.
Женщины притворно замялась, разыгрывая нежелание говорить о неприятном и огорчать собеседницу:
– Да я-то этим сплетням не верю, но все равно. Я вас уважаю и потому мне неприятно, что они вообще ведутся. Да ты не пугайся, ничего такого нет. Разве людям закроешь рты? Это все завистники ваши.
Тон женщины, ее заискивающее лицо и в особенности выражение глаз, какое, должно быть, бывает у охотника, наблюдающего за попавшейся в капкан добычей, не на шутку встревожили Тамару. Сердце подсказывало, что этой женщине известно о ее дочери что– то плохое. Однако из самолюбия решила не подавать виду, не обнаруживать свои невольные страхи.
– Так что, что они плетут? Почему не говоришь прямо? – спросила с внешним спокойствием.
– Конечно, все это чепуха, не стоило бы и заговаривать об этом. Но ладно уж, раз ты настаиваешь... В общем, говорят, что у твоей дочери парень есть и она поэтому так противится ведущемуся сватовству.
Женщина не сводила с Тамары выжидающего взгляда.
– Ну и что с того? У какой девушки его нет, если только она не калека, не увечная?
Вторая женщина, молча слушавшая разговор, лишь изредка подавая короткие реплики, поддержала:
– Правильно говоришь. Иметь парня не стыдно, хуже, когда его нет. – И этими своими словами непреднамеренно задела самолюбие первой, имевшей дома трех взрослых дочерей, из которых и самой младшей давно прошел срок выходить замуж.
– Это-то так, да только иметь-то парня по-разному можно. Не все девушки умеют правильно себя с ними вести. Некоторые много лишнего позволяют, – желчно проговорила она.
– Что касается моей дочери, то я знаю: она никогда ничего лишнего не позволит. А в том, что у нее парень есть, я не вижу ничего дурного, она себя вести умеет, – убежденно сказала Тамара. – Пойду– ка я лучше домой, чем терять здесь время попусту. Пришлю потом девочку.
Но женщина, чья жажда насладиться чужим смятением осталась неутоленной, не желала отступать. Она была сильно задета невозмутимостью Тамары, её полным пренебрежением к чужому мнению.
– Даа, видно, плохо ты свою дочь знаешь, Тамара, раз так уверена в ней. Зря не прислушиваешься к советам хороших людей, желающих тебе только добра.
Тамара, успевшая отойти на несколько метров, остановилась и медленно вернулась.
– Не ведаю, что ты этим хочешь сказать. Если имеешь что сообщить, говори прямо, не виляй. Что ты знаешь о моей дочери? – в упор спросила она, на этот раз не скрывая раздражения.
– Да она просто болтает, не слушай её, иди своей дорогой, - попыталась предотвратить скандал вторая женщина. Но было уже поздно.
– Это не я говорю, все село говорит, что твоя дочь боится выходить за этого парня, потому что ей нельзя! Одна ты ничего не знаешь и не видишь! – бросила Тамаре в лицо первая.
– На всякий собачий лай я внимание не обращаю! – отрезала Тамара.
– Ах, так это я собакой лаю, да? Да если хочешь знать, правду люди говорят! Спроси–ка теперь у своей дочери, может ли она выйти за кого-нибудь, кроме своего дружка!
Это уже было чересчур! Тамару бросало то в жар, то в холод. Она из последних сил сдерживала себя, чтобы не сорваться, не обрадовать эту старую сплетницу, непорядочность которой, ни для кого из сельчан не являлась секретом.
– За такие слова тебе придется держать отвечать, – жестко сказала она. – Где и когда ты видела мою дочь с чужим мужчиной, чтобы такое о ней заявлять! Скорее ты позволишь себе блудство, старая дырявая корзина!
Тамара больше уже была не в силах совладать с собой. Сердце тяжело колотилось в груди. Не хватало дыхания. Она непослушными пальцами расстегнула пальто. Вокруг собирались люди, привлеченные их стычкой. Кое– кто пытался урезонить противницу Тамары, но на нее уже ничто не действовало. Эта бывалая склочница только еще больше входила в раж, и сильнее всего ее разжигали признаки волнения Тамары.
– Сама ты сто раз старая корзина! Посмотрим, когда твоя дочь на 3 день домой вернётся, что ты скажешь! Будешь ли тогда задирать нос!
– Тебе ли, со своим лицом, как кукурузная кочерыжка, обсуждать меня и мою дочь? ! Людям хорошо известно, кто ты и кто я! Я и говорить то с тобой не желаю!
Это был как раз тот случай, когда правда действительно колет глаза, изрытое оспой, смуглое, продолговатое лицо женщины с тяжелой нижней челюстью и несколько приплюснутым носом и в самом деле походило на обгорелую кукурузную кочерыжку. По репликам со стороны, по тому, как собравшиеся вокруг женщины успокаивали их, Тамара поняла, что всем им была давно известна эта сплетня. Она хотела тут же уйти, чтобы не унижать себя перебранкой с этим ничтожеством, но ноги не слушались её, они словно вросли в землю, и Тамара боялась, что упадет, если только попытается сделать шаг. До ее притупленного чувством удушья слуха доходил крик все еще не унимавшейся склочницы:
– Спроси вон у своей Фатимы! Она тебе все расскажет! Эта у нее твоя дочь и днем и ночью встречалась да развлекалась с племянником ее мужа, который сейчас в бегах! Об этом все ее соседи знают... только одна ты ничего не знаешь и не хочешь знать! Фатима тебе скажет, сын ее золовки сбежал!
– Ну погоди же, змея! Боком тебе выйдет то, что ты говоришь! Сполна ответишь за свои мерзкие наветы перед людьми и перед богом. Да позорно даже разговаривать с тобой дочь Хадиса, который свою же двоюродную сестру... Тебе дочь такого отца и стыдно было бы быть лучше, чем ты есть!
Тамара наконец оторвала от земли налившиеся свинцом ноги и, невероятным усилием воли стараясь сохранить внешнюю невозмутимость, пошла прочь, уже не обращая внимания на несущиеся вдогонку проклятия разъяренной противницы, для которой эта убийственная правда о ее отце, сказанная вслух при стольких свидетелях, была как удар кинжала в сердце. Тамара не помнила, как очутилась у своего дома.
Когда Тамара вернулась домой, Мадина на кухне была одна. Она уже собрала на стол, оставалось только поставить хлеб, который Тамара должна была принести.
– Как ты долго, – сказала Мадина и сразу осеклась, видя, как мать, тяжело переступив порог, с изможденным видом опустилась на ближайший табурет.
– Что с тобой? – встревожилась, внутренне ежась под тяжелым, странно горящим взглядом матери.
– Ты ниче не купила? Что, деньги потеряла?
Мадина испуганно смотрела на мать.
– Не я, а ты потеряла!
– Да что потеряла? Не мучай, говори скорей, что стряслось? !
– Это тебе лучше знать, что ты потеряла! – задыхаясь, выкрикнула Тамара и, заливаясь слезами, наконец прорвавшимися наружу, начала причитать. – Лучше бы я умерла, чем дожить до этого дня! О Аллах! Что же теперь делать? Я же больше всего на свете боялась того имени, которое ты теперь навлекла на этот дом, на всю семью! Ты же перед всем миром опозорила своего отца, своих братьев, ты же весь тайп теперь опозорила, да сгори ты синим пламенем!
Наконец, подавив причитания, Тамара встала, вплотную подошла к дочери и, в упор глядя в её, полные слез, испуганные глаза, грозно потребовала:
– Говори, кому позволила трогать себя? Говори! ! – грубо тряхнула ее за плечи.
– Я не знаю, о чем ты. Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь! – дрожащим от слез голосом выговорила Мадина. Сердце ее подступило к самому горлу.
"О боже! Неужели она узнала, что я позволяла Ибрагиму трогать свои руки? Но как.? откуда она об этом узнала? "– в ужасе подумала она.
– Ааа! Не знаешь, о чем я говорю? Не прикидывайся дурой! Еще раз спрашиваю: позволяла ты себя трогать чужому мужчине? Все село только о том и говорит, что ты путалась с племянником Абакара, что именно поэтому боишься выходить за другого! Признавайся! - Тамара опять с силой тряхнула дочь.
– Что ты говоришь? Сама– то хоть понимаешь, что ты такое говоришь? ! – в ужасе воскликнула Мадина, наконец сообразив, в чем именно ее подозревают.
Пристально вглядываясь в ее широко раскрытые глаза, полные глубокого, искреннего возмущения, даже негодования, Тамара начала успокаиваться, у нее отлегло от сердца. Она убедилась, что не ошиблась, не поверив возводимому на дочь поклепу. Но от этого ей не намного стало легче: ведь молва то уже распространилась, и остановить ее теперь совсем нелегко, почти невозможно, потому как толпа неохотно расстается с подобного рода пищей для пересудов, и даже если такие подозрения не подтверждают, все равно пытается объяснить это чем угодно, только не истинной невинностью девушки.
Всем Салам. Я наконец то продолжу выкладывать продолжение, прошу прощения за такое долгое отсутствие ❤️🥰