Мадина

Обессилев, Тамара вновь опустилась на табурет. То жалобным, то грозным тоном она сквозь слезы бросала в лицо дочери все, что слышала от людей, какие сплетни о ней уже давно ползут по селу.

– Вранье это! Ничего такого не было! Все это грязная, подлая брехня! – отчаянно отбивалась Мадина, все больше приходя в ужас от сообщаемых матерью подробностей о её встречах с Ибрагимом, и особенно от того, какую окраску им придало злословие.

– ... Вот, оказывается, чем вы у Фатимы занимались! А я то, старая дура, радовалась: "Какая у меня умная, сообразительная дочь стала, в гости даже стесняется лишний раз пойти, понимает, что взрослая уже". А она то, оказывается, перестала туда ходить, потому что хвост свой запачкала! Да чтоб сгорел синим пламенем тот, кто вам верит и волю вашей голове дает!...

– Но почему, почему ты мне не веришь? Почему веришь этим грязным сплетням? ! Я ни в чем, слышишь, ни в чем не повинна!  Неужели ты сомневаешься в этом? Как только ты могла подумать!

Мадина вся дрожала, по прежнему стоя перед матерью.

– Да если бы я думала, что это в самом деле так, я бы сама тебя вот этими руками задушила! – Тамара потрясла руками перед самым лицом дочери, показывая свою непоколебимую решимость так и поступить, если убедится в её виновности. – Разве мне легче оттого, что не верю этому! Как теперь доказать, что это ложь, клевета? Как отвести позор от дома? Ведь люди уже очернили наше имя, – горестно покачиваясь, причитала Тамара.

Больше Мадина была не в силах выдерживать эту пытку. Она убежала в свою комнату, заперла дверь и, свалившись на диван, зарылась головой в подушку. Всю ее колотила нервная дрожь, которую она никак не могла унять. Слез не было. Мысли сковало какое– то тупое оцепенение. Лишь одна единственная мысль отчетливо билась в мозгу: "Что же теперь делать? Что же делать?". Она была глубоко потрясена, раздавлена чудовищным обвинением и сознанием того, что не видно способа опровергнуть его, доказать свою безгрешность. Весь день она так и не вышла. Несколько раз то мать, то сестры пытались войти к ней, но она не открыла им дверь и даже не подала голоса.

Вечером вернулся Магомет, ездивший на свадьбу к своему брату. Тамара ходила по дому как пришибленная. Не стала расспрашивать мужа о свадьбе, что непременно делала всякий раз. Несколько озадаченный молчанием жены и ее необычным поведением, Магомет, почуяв неладное, спросил:

– Что случилось ? Кто тут умер?

Первая его мысль была о дочери.
"Но если бы ее умыкнули, мать вела бы себя по– другому "– подумал он и, вспомнив, что сегодня воскресенье и Мадина весь день была дома, совсем отбросил эту мысль.

– Что у тебя язык отсох? Что тут произошло, я тебя спрашиваю! – раздраженно повторил он, не дождавшись ответа.

– Да что тут могло произойти. Все это проклятые сплетни про нас, про дочь твою, – упавшим голосом проговорила Тамара и, несколько смягчая краски, коротко рассказала о стычке у магазина.

– Из– за этого нечего ходить, как будто все из твоего дома умерли. Ты что, дочь свою не знаешь?

– Я то знаю, что все это брехня.

– А если бы оказалось правдой, я бы вас обеих вслед за вашими семью предками отправил! – грозно проговорил Магомет. – Где она?

– Дома... Заперлась у себя и не выходит.

– Воти, нани Мадину так ругала, так сильно ругала, что она теперь плачет и ничего не ела с самого утра– пожаловалась Аза.

– А ты тут что делаешь? Ну ка быстро иди спать! – спохватилась Тамара, лишь теперь заметив присутствие младшей дочери.

Девочка понуро вышла. Наступило тягостное молчание. Тамара с тревогой ждала, что муж сейчас обрушит на нее весь свой гнев. Но Магомет только сказал:

– Нечего из–за чужой грязной болтовни устраивать в доме траур. Оставь в покое девушку, не говори ей лишнего.

Поздно вечером, справившись одна, без обычной помощи Мадины, со всеми делами по хозяйству, Тамара собрала на поднос ужин и позвала Азу, все еще не ложившуюся спать:

– Отнеси ей.

      Тамара уже раскаивалась в том, что была так беспощадно резка с дочерью, и жалость терзала теперь материнское сердце. Опередив идущую с подносом Азу, она дернула по– прежнему запертую дверь.

– Открой, слышишь?

Тамара несколько раз повторила свое требование, но ответом ей было полное молчание. Тогда она призвала на помощь мужа:

– Скажи своей дочери, чтобы дверь открыла.

– Оставьте ее. Может, спит уже.

Тамара понизила голос до шепота: – Вряд ли она спит! Как бы чего с собой не сделала. Надо заставить ее отпереться.

– Что ты городишь? Почему она должна делать с собой что то? ! – рассердился Магомет.

– Ов - вай, я слишком сильно ее изругала.

– Это ты всегда можешь! – Магомет бросил на жену суровый взгляд и подошёл к двери: – Мадина , не слышишь, что тебе говорят? Открой.

Почти сразу же за дверью послышались шаги, и Магомет, решив, что его присутствие здесь больше ни к чему, вновь удалился к себе. Мадина откинула крючок и снова легла, отвернувшись. Тамара пропустила вперед Азу, примирительно сказала:

– Поешь вот. От твоего голодания пользы никому не будет.

Мадина никак не отреагировала на ее слова. Оставив поднос на столе, Тамара и Аза вышли, тихо прикрыв дверь. К еде Мадина так и не притронулась, а наутро, сказавшись больной, не пошла на занятия. Вид у нее и в самом деле был болезненный. Забежавшая утром Наташа, увидев её покрасневшие глаза, припухшие веки и необычайную бледность, удивленно всплеснула руками:

– Что это с тобой? Да на тебе лица нет!

– Не знаю, просто жить не хочется, – вяло ответила Мадина, зябко поводя плечами.

– Тю– у! Жить ей не хочется! Скажи лучше: понос на нос напал!

Однако, видя, что состояние ее не объяснить обыкновенным насморком, Наташа оставила насмешливый тон, принялась допытываться, что болит да где.

– Да иди, Ната, опоздаешь ведь. Придешь после занятий, скажу.

Вечером она рассказала ей все без утайки.

– Но ты же, голова, знаешь, что все это брехня собачья!

– Представь, даже мать подозревает меня. Откуда только люди разнюхали про Ибрагима? Мать теперь все знает: и про наши встречи, и про письма. Поэтому и не верит, что было только то, что было, – тяжело, горестно вздохнула Мадина. – Сама ведь знаешь, какая она. Как огня сплетен боится. А тут тем более вон о чем...

– Эх, ты! Не думала, что ты такая слабачка. Из– за чего нюни– то распустила! Смотреть противно! Размазня ты на постном масле, никто больше!

Мадина слушала полные воинственности речи Наташи, которая в сильном возбуждении то ходила по комнате перед притихшей, сидевшей, как пришибленная, подругой, то останавливалась перед ней, выразительными жестами подкрепляя свои слова. Решив, что исчерпала все свои возможности и что ей в какой то мере удалось успокоить Мадину, Ната отправилась домой. Но во дворе ее догнала Аза. Вцепившись в рукав ее пальто и просительно заглядывая в лицо, пожаловалась, что Мадина со вчерашнего утра в рот ничего не брала, что мать, уходя на работу, наказала ей накормить сестру, а та и слушать ее не хочет:

– Она ведь так и умереть может...

Наташа возмущенно выговорила Мадине за эту её очередную глупость и бесцеремонно потянула на кухню:

– Пошли вместе. Я как волчица голодная. Или не хочешь, чтобы я у вас ела? Боишься, что объем???...

За столом она с преувеличенной веселостью рассказала о занятиях, о сегодняшних событиях в институте, все время шутила, и мало– помалу Мадина пришла в себя, вышла из состояния мрачного оцепенения.

      Наступивший понедельник для Тамары и впрямь оказался тяжелым. Даже непрерывная работа не спасала от, одолевавших весь день, невеселых дум. Она уже более спокойно осмысливала создавшуюся ситуацию, и к концу смены сделала окончательные выводы на этот счет. Фатима, пришедшая к ней вечером, попала, как говорится, под горячую руку. Необычно сдержанно ответив на ее приветствие Тамара спросила:

– Слышала, что люди говорят о моей дочери?

– А что они говорят? – не сразу отозвалась Фатима, встревоженная выражением лица Тамары, не предвещавшим ничего хорошего.

– Сама прекрасно знаешь что. И почему говорят тоже отлично знаешь. Кому же это знать лучше?... Никогда не ожидала от тебя такого. Я даже подумать не могла, что моя двоюродная сестра допустит такое, что обесчестит мой дом, весь мой тайп!... – постепенно повышая тон, жестко выговорила Тамара.

Фатима буквально оторопела, отпрянула от нее, крайне пораженная чудовищным обвинением.
– Храни тебя бог! Храни тебя бог! Что ты такое говоришь? Что я тебе сделала плохого?

Тамара в довольно резких выражениях выложила все, что знала понаслышке и то, о чем только догадывалась.
– ... Я, считая тебя близкой родственницей и доверяя, как самой себе, отпускала к тебе дочь, а ты, оказывается, устраивала ей там свидания с чужим парнем, гулянки...

Вначале Фатима пыталась урезонить Тамару, объяснить все как было, но это лишь ещё больше разожгло ее:

– Смотри ка ты!... Оказывается, и в самом деле они там встречались, вместе бывали наедине! Сама же в этом признаешься! Ты что все время с ними была? Откуда знаешь, что было, когда ты спокойно спала у себя в постели, оставив молодых одних!... Ааа, ты сыну и дочери доверялась... Да разве ж у них есть головы, способные не допустить лишнего?... Вот почему, оказывается, вы тянули со сватовством. Тот то сбежал... А вы теперь ведёте эти разговоры просто для отвода глаз, чтобы следы замести...

      Это уже было сверх всякой меры. После таких слов Тамары, Фатима окончательно потеряла выдержку. До глубины души оскорбленная тем, что ей приписывается сводничество, она перестала выбирать выражения, и вскоре обе женщины расстались как кровные враги, преисполненные ненависти друг к другу. С этого дня всякие отношения между ними были порваны, осталась одна лишь откровенная враждебность. Абакар тоже стал избегать встреч с Магометом. Он был убежден, что уважающие себя мужчины никогда не должны рвать отношения из за ссоры между жёнами, это попросту недостойно настоящего мужчины. Но в данном случае он был не просто мужем Фатимы, он был братом матери того, кого считают виновником случившегося, соблазнителем девушки и это обстоятельство в корне меняло дело. Абакар бойкотировал Магомета и его семью отнюдь не из солидарности со своей женой, а из чувства незаслуженно оскорбленного беспочвенным обвинением достоинства.

      Старшие сестры Мадины теперь приезжали часто. Все еще не прекращались в семье и разговоры о сватовстве Алихана. Но все чаще и чаще в присутствии Мадины, Тамара завершала их словами:

– Да зачем мы то об этом теперь говорим! Может, ты ему уже и не нужна вовсе, до него небось тоже дошли все эти сплетни. А ведь теперь, лишь выйдя за него, ты можешь спастись от этого грязного имени, – и горестно вздыхала.

Такие разговоры кинжалом вонзались в истерзанное сердце Мадины, направляя ее мысли в определенное русло. Она однажды со столь мрачной решимостью заявила сестрам, что у неё больше нет сил выносить эту пытку, что она в конце концов покончит с собой, что те не на шутку всполошились, незамедлительно передали её угрозу матери.

– Правильно, очень даже правильно! Как раз это тебе и надо сделать, чтобы подтвердить все сплетни. Тогда люди точно решат, что ты поступила так с целью скрыть свое бесчестие!... О Аллах, за какие мои прегрешения ты наказал меня такой глупой дочерью! – причитала Тамара, серьезно встревоженная настроением дочери. – Валяй! Будет еще один позор на нашу голову!... Если сейчас не все люди верят этим слухам, то тогда все будут точно знать, что дочь Магомета покончила жизнь самоубийством. Как только твоя глупая голова не понимает , что это преступление не менее позорно, чем прелюбодеяние! Тебя ведь тогда и на кладбище нельзя будет хоронить, закопают где нибудь на свалке, как собаку! – словно заранее оплакивала она дочь.

С того дня Мадину почти ни на минуту не оставляли одну. Тамара хотела было запретить ей ходить на занятия, но отступилась от этого намерения, боясь гнева мужа. Магомет и не подозревал всей глубины осады, в которой оказалась его дочь. Жена многое скрывала от него, а многое преподносила совсем в ином свете, зная благосклонность мужа к дочери и опасаясь, что догадка мужа об истинном положении и смысле осады поставит под угрозу срыва желанное для нее сватовство. Словом, Тамара сплела настоящий заговор против своей дочери, хорошо продуманный во всех деталях со знанием психики и самых чувствительных, уязвимых ее сторон. Да, Тамара безошибочно определила "ахиллесову пяту" дочери и умело воздействовала на нее, искренне веря, что все её старания, на благо дочери. В результате Мадина, видевшая, что отец в самом деле в последнее время ходит задумчивый, молчаливый, принимала его поведение, как немой укор себе, не оправдавшей его доверия, бросившей тень на его имя. От этих мыслей сердце её сжимала щемящая тоска. Она всячески старалась избегать отца, насколько было возможно. Однако вовсе не это было причиной такого поведения Магомета. Он попросту не мог оставаться равнодушным к чужой молве, хотя внешне ничем этого не выказывал. Естественно, ему были глубоко неприятны все эти сплетни, и сам факт их появления и распространения немало беспокоил его.

Алихан приехал к сестре в Малгобек специально, чтобы встретиться и поговорить с Ахметом. В самом деле, уже 2 месяца, как он начал сватовство, а существенных сдвигов в нем до сих пор нет и не предвидится. Когда сестра, поставив на стол угощение, удалилась, Алихан напрямик сказал:

– Ты обманул мои надежды, Ахмет. Я очень недоволен, что так слабо ведешь мое дело. Ожидал от тебя гораздо большего содействия.

– За что так обвиняешь меня? Какую из твоих просьб, какое пожелание я оставил без внимания? – вскинулся Ахмет, задетый его категоричным тоном.

– Но почему столько времени тянется эта карусель? Неужели вы с матерью никак не можете повлиять на ход сватовства? Или уже раскаиваетесь, что стали его сторонниками?

Ахмет ответил не сразу. Выждал довольно долгую паузу, испытующе глядя на друга.

– По правде говоря, нам показалось, что ты и сам пошел на попятный. Ты же наверняка слышал, какие там сплетни...

     - Так и знал, что об этом скажешь! – перебил Алихан и грубо отрезал: – Да... я на эти сплетни... Мало ли что грязные языки могут болтать! Ты вот что: расшевели ка свою мать, пусть действует. Моё решение неизменно. Пугни их на всякий случай, скажи, что я намерен пойти на крайность, если моим сватам еще раз откажут. Честно говоря, я не могу обещать тебе, что не поступлю так. Мое терпение тоже рано или поздно лопнет. А тогда, сам знаешь, я её и под семью замками достану.

– Эти разговоры лучше оставь, Алихан. Если только ты на это пойдешь, мы не только перестанем быть друзьями, я стану твоим первым врагом.

Когда вновь приехала тетя, Мадина, не желая слушать ее разговоры с матерью, сослалась на головную боль и заперлась в своей комнате. Она сидела в темноте, и мысли уносили её далеко далеко, в неведомую страну. Невеселые это были мысли, как и все, донимавшие её в последнее время. Вновь сердце тоскливо сжималось от не покидавшего её теперь чувства беспомощности, сиротливости.

"Зачем же ты уехал, Ибрагим?! Знал бы ты, сколько горя доставили мне недолгие встречи с тобой! Ведь это из– за них вся моя жизнь превратилась в сплошной траур. Но тебе, видать, и дела нет до всего этого. Ты даже писать мне перестал... "

Сердце Мадины начали терзать мучительные сомнения. Теперь казалось, что она совсем не нужна Ибрагиму, что он просто от скуки, ради развлечения встречался с ней, и именно поэтому в последнее время совсем не заговаривал о сватовстве. И это письмо его, такое драгоценное, временами представлялось неискренним.

"Наверно, списал все с какой нибудь книжки, чтобы посмеяться надо мной... Нет! Не может этого быть! Не может он... Не мог он так притворяться... Ну пусть слова из книжки, пусть!... Но я же сама видела его глаза, слышала голос... "

В памяти вновь возникла картина той прощальной встречи.

"Но почему ты не настоял на своем? Почему? ! Зачем послушался меня! А может, я уже не нужна тебе?... "

Она чуть не произнесла это вслух, и опять сомнения царапали ее измученное противоречивыми чувствами сердце. Она взяла гармонь и заиграла протяжную грустную мелодию. Уже давно ее гармонь разучилась петь, теперь она больше плакала вместе со своей хозяйкой.

      Низко склонившись над ней, Мадина тихо пела, так тихо, что за негромкой мелодией ее голос был едва слышен.

Ясный день без тебя–
что непроглядная ночь.
В этом ужасном несчастье–
можешь лишь ты мне помочь.
Если разбитого сердца
стон до тебя не дойдет
– Пусть непоседа– ветер
на крыльях его донесет.
Только его распознай ты
в этой чужой стороне.
В знойном пустынном ветре
или в прибойной волне.
Пусть тебе сердце подскажет,
что не прибой то шумит.
И не песчаная буря
воет и грозно пылит,
– Это влюбленное сердце
коршун на части рвет,
Это оно так плачет
и страстно тебя зовет. . . . .

Лишь поздно ночью она забылась тяжелым сном на мокрой от слез подушке. Ей снилось, что она опять у Лиды, веселится в обществе подруг. Вот она танцует с Ибрагимом, а вокруг восторженно хлопают им, подбадривают. Но вдруг все исчезло и она оказывается в бурлящем мутном потоке, сбивающем с ног; силится выбраться на берег, где стоит Ибрагим и машет ей рукой. Ценою неимоверных усилий ей почти удается выбраться из стремительного потока, но тут он внезапно становится шире, желанный берег удаляется, и она вновь отчаянно устремляется к нему, но, чувствуя, что последние силы покидают ее, в ужасе зовет на помощь, простирая руки к Ибрагиму. Но Ибрагим спокойно стоит на берегу и лишь молча улыбается, ничего не предпринимая для ее спасения. От жгучей обиды на него она отворачивается, порывается выбраться на противоположный берег, но мутный грохочущий поток подхватывает ее как соломинку и несет, пронизывая все тело могильным холодом. Вновь исчезает все, и вот она у себя дома. Какие то люди угрожают ей, требуют признаться в чем то, но она не может понять чего от нее хотят, какого признания добиваются. Тут появляются мать и тетя, и, свирепо сверкая глазами, мать трясет перед самым ее лицом тетрадными листками, испещренными цифрами и формулами, и гневно выкрикивает каким то шипящим не своим голосом:
"А– а– а! Чтобы ты горела синим пламенем, бесстыдница! Говоришь, не знаешь его? Не знаешь, да? А это что? Он же тебя здесь своей женой называет, блудница ты проклятая!..."
Мадина в ужасе смотрит на мать, ей кажется теперь, что у нее в руках письмо Ибрагима. Она бросается бежать прочь, но ноги плохо слушаются, ей становится страшно, и вдруг земля разверзается под ней, она срывается и стремительно летит куда то далеко вниз, все падает, падает, падает и никак не может достичь дна... От этого жуткого, мучительного ощущения бесконечного падения она просыпается вся в холодном поту. Остаток ночи провела без сна, терзаемая тягостными раздумьями. Этот кошмарный сон произвел на неё потрясающее впечатление, явившись живой иллюстрацией к самым мрачным ее предположениям.

Как вам глава? пишите в комментариях 🥰