Мадина

Реакция Ибрагима была неожиданной для него самого. Оказавшись у цели, он поймал себя на том, что не испытывает особой радости.

Ехать работать в далекую неведомую Африку, знакомую лишь по книгам да телепередачам, конечно же, весьма и весьма заманчиво, и ему трудно было отказаться. Но огорчал целый ряд обстоятельств.

Во-первых, известная неопределенность отношений с Мадиной, боязнь потерять ее. Сознание такого риска беспокоило больше всего. Во-вторых, он до того сжился с коллективом, так привык к заводу, к своим ребятам, что необходимость расставаться со всем этим вызывала искреннее сожаление. В-третьих, мучили угрызения совести, оттого что вновь оставил мать одну, и на сей раз, надолго. Она конечно, не причитала, не обвиняла ни в чем, ведь теперь не его вина в том, что женитьба так и не состоялась. А огорчать сына протестом против поездки не хотела, потому как знала о его давнишней мечте и не желала быть помехой в ее осуществлении. Однако в выражении родного, заметно осунувшегося лица матери Ибрагим находил молчаливый укор себе. Мать он как мог утешил обещанием скоро вернуться. В отношении Мадины тоже принял возможные меры, и прежде всего заручился обещанием Хамзата заняться сватовством, как только пройдет необходимый срок и старики сочтут возможным приступить к делу, не боясь людского осуждения, как- никак, говорить об этом пока еще было не совсем удобно, поскольку не прошло и 3 дней как справили сороковую ночь по дяде.

      Простившись с Мадиной, он отправился к Беслану. Когда неизбежные разговоры с Абукаром, Фатимой и Лидой были закончены, были выслушаны все по-мужски сдержанные напутствия дяди и друзья смогли уединиться, Ибрагим начал.

- Уезжаю я надолго, сам знаешь. На тебя, как на лучшего друга, возлагаю обязанность оберегать ее. Ты близкий родственник, тебе это не составит большого труда. Надеюсь, понимаешь, о чем говорю? Если вдруг там кто-то начнет сети плести, немедленно дай знать моим братьям... хотя, твой отец получше их сможет предотвратить это. И ты вот что, в любом случае сразу же напиши мне.

- Чего ты так беспокоишься? Думаешь, сами не сообразим что делать? Как ты за нее боишься, однако! Уж коли так, не ехал бы вовсе, - посмеивался Беслан.

Но Ибрагим не разделял его веселья. Он сосредоточенно помолчал, оставаясь серьезным, озабоченным.

- Честно говоря, мелькает у меня и такая мысль. Не думай, не из-за нее только. Временами такое находит, что рад бы махнуть на все рукой и отказаться. Да только неудобно теперь отступаться, - вздохнул, и, скорее желая убедить в этом самого себя, жестко прибавил - не по-мужски это, менять решение.

Глядя на него, Беслан тоже оставил прежний шутливый тон, посерьезнел.

- Что касается Мадины, можешь не сомневаться, Ибрагим. В этом отношении все в лучшем виде сделаем. А ей никто кроме тебя и не нужен.

- Она сама тебе об этом сказала?

- Ты же знаешь: я ничуть не верю тому, что говорят женщины. Я верю лишь тому, что сам вижу, поскольку давно убедился: они всегда думают одно, а говорят совсем другое. А ты разве не понял, не разгадал ее еще? Только круглый дурак может не видеть...

- Тоже мне женский психолог выискался.

- А что? Между прочим, твоя школа, - лукаво подмигнул Беслан.

      - За нее-то я спокоен. Она девушка надежная, легкомыслием не страдает.

Уловив в голосе Ибрагима горделивые нотки, Беслан не сдержал откровенной улыбки и не скрыл зависти:

- Найти бы мне такую, о которой мог бы так сказать. А я к ним по- прежнему отношусь, - вновь перешел на игривый тон. - Помнишь, как мы с тобой, бывало... а? А ведь ты похлеще меня шустрил... Эх, жаль, потерял я лучшего друга. Да разве я мог знать, что тот мой необдуманный поступок будет иметь столь роковые последствия.

- Брось паясничать! - Ибрагим порывисто встал, заходил по комнате - с тобой просто невозможно говорить серьезно.

- А почему ты вскочил? Не бойся, я не собираюсь рассказывать Мадине об ошибках твоей молодости, - не унимался Беслан, видя подавленное настроение друга и стараясь таким путем отвлечь его. Однако, поняв, что его попытки только раздражают Ибрагима, в самом деле посерьезнел.

- О каком это необдуманном поступке ты говоришь? Что- то не понял.

- Да помнишь, как- то вечером мы подглядывали за девушками? Я то балда, тогда и не понял ниче, хотя по твоему виду можно было догадаться, что "зацепило". А ведь это у тебя еще тогда началось.

Ибрагим, конечно, помнил тот вечер, никогда не забывал ту "цыганочку". И Беслан понял это по улыбке, блуждающей на его губах.

- Ну, что приумолк? Разве я не прав?

- Ошибаешься, друг. Как ты можешь знать обо мне то, чего и сам не знаю точно?

      Ибрагим не кривил душой, ибо и в самом деле затруднялся даже себе ответить на этот вопрос. Ему теперь казалось, что "началось" у него и задолго до того памятного вечера.

В день отъезда Ибрагим заехал на завод проститься с ребятами, а уходя заглянул к Денису Михайловичу. Домой решил идти пешком и, неторопливым шагом вышел с территории завода, окидывая все на своем пути прощальным взглядом. В ушах все еще звучал голос Дениса Михайловича, его напутствие. Сколько раз, бывало, особенно в первое время работы на заводе, выведенный из равновесия вопиющей несправедливостью или же загнанный в тупик какой-либо производственной неувязкой, не предусмотренной никакой теорией, Ибрагим шел в кабинет Дениса Михайловича и чуть ли не прямо с порога начинал выкладывать наболевшее, сильно горячась, а потому не очень вразумительно. Поняв суть дела, Д. М. обычно предлагал ему помолчать и начинал говорить сам. И тогда Ибрагиму оставалось лишь говорить короткое "да" или "нет", как в том юмористическом интервью, в котором корреспондент сам говорит за интервьюируемого, не давая ему и слова произнести. Только Д. М. вовсе не был похож на того корреспондента, задавшегося целью продемонстрировать свое собственное умение и красноречие и любой ценой добиться того, чтобы интервью "получилось". Он просто со своей точки зрения разъяснял сущность ситуации, приведшей к нему Ибрагима.

Исподволь, ненавязчиво наводил его на мысль, как правильно поступить, чтобы спокойно, с достоинством выйти из затруднения. А если находил нужным свое вмешательство, то всегда был готов к нему. Но до этого доходило очень редко, потому как чаще всего выяснялось, что в немалой степени повинны собственные темперамент и нетерпимость Ибрагима.

От Д. М. он в таких случаях уходил сравнительно умиротворенный, словно только что его ум и сердце приняли "освежающий душ", и слегка досадовал на себя за то, что сам не сообразил, не дошел до истины, оказавшейся такой простой.

      "Да- а, теперь некому будет проводить у меня "мозговую ревизию", помочь подбить душевный и умственный баланс. А может, и там найдется свой такой Д. М?  Собственно, мне уже пора обходиться без наставника, как- никак, почти четверть века за плечами..." - мысленно рассуждал он, неторопливо шагая по городу.

Несмотря на ярко светившее солнце, день стоял довольно морозный. Но Ибрагим совсем не замечал холода. Шел в распахнутом пальто, сдвинув шапку на затылок, и поглядывал по сторонам внимательным взглядом, словно задавшись целью запечатлеть в своей памяти все, что видит.

Короткие каникулы после зимней сессии были позади, и Мадина вновь втянулась в обычный ритм занятий. К ее радости, Алихан больше не появлялся, и, решив, что удалось избавиться от его преследований, Мадина совсем успокоилась. Она бы и вовсе забыла о его существовании, если бы не "Волги" белого цвета, которых все еще остерегалась по привычке.

Но вот однажды, возвращаясь вечером с практических занятий вместе с Натой, Мадина увидела эту ненавистную машину у ворот своего дома.

- Глянь, он опять к вам приехал. Ну смотри, Мадина, хоть на этот раз пошли его... подальше!

Сердце Мадины тревожно колотилось, когда входила в дом. Но они с Наташей ошиблись, Алихана здесь не было. Это оказались сваты, старики из тайпа Алихана, и привез их его младший брат.

      По торжественно-озабоченному лицу и глубокомысленным взглядам матери, Мадина безошибочно определила ее откровенную благосклонность к гостям. Отец вместе со сватами сидел в ее комнате. На кухне хлопотала мать, то и дело поторапливая помогавшую ей Азу. Мустафа тоже был здесь.

Мадина некоторое время с непроницаемым лицом сидела в углу, не реагируя на необыкновенно ласковые приглашения матери пресесть к столу. Аза, и особенно Мустафа, притихшие, смотрели на нее как-то по-особому внимательно и вместе с тем испытующе. Все эти незначительные на первый взгляд признаки показались Мадине зловещими, сваты ведь к ней и раньше приезжали, однако мать никогда еще себя так не вела.

- Ты хотя бы разденься. Почему сидишь в пальто? - заботливо сказала Тамара, пододвигая на край стола, поближе к дочери тарелку с курятиной и приправу - поешь, пока горячее.

- Не хочу. - Мадина встала и, глядя матери в глаза, с непреклонной решимостью проговорила - знайте, я не выйду за него, даже если весь этот мир перевернется! Я скорее повешусь! Так и передай воти.

Она порывисто направилась в смежную комнату и уже в дверях, обернувшись, добавила зловещим шёпотом.

- Потом не говорите, что я не предупреждала и что вы ничего не знали...

Лицо Тамары вытянулось, но Мадина не стала выслушивать ее, захлопнула за собой дверь, прошла в комнату Мустафы и, скинув пальто, повалилась на кровать.

Всем привет 🤗
Ловите новую главу 😺
Хочу поблагодарить всех читателей которые читают эту книгу 😊, надеюсь она вам нравится ❤️