36
Ибрагим догнал ее на лестничной площадке. Она стояла у окна, уходившего вниз, на 2- ой этаж, опершись руками о метталическую решетку, защищавшую нижнюю видимую часть окна. Она едва взглянула на него.
- Ты в самом деле сердишься на меня? - он остановился совсем близко.
Мадина отстранилась.
- Зачем ты это сделал? Тебе очень приятно, чтобы надо мной люди смеялись?
- Что мы такого сделали, чтобы над тобой смеялись? Не надо делать из этого трагедию, Мадина, - мягко сказал он. - Когда ты научишься проще смотреть на такие мелочи? Лучше расскажи, как жила в мое отсутствие. Что нового дома?
- Так спрашиваешь, словно о нашем "старом" тебе все известно.
- Можешь не сомневаться, известно. Я знаю твою семью почти как свою.
Они были совсем одни. В коридорах, как обычно в час занятий, было пустынно и тихо. Мадина молча теребила ручки сумки и глядела в окно, мало что, однако, замечая за ним. Чувствуя на себе взгляд Ибрагима, она не решалась поднять глаза. А он все смотрел, не в силах оторвать взгляда от бесконечно дорогого и милого сердцу лица. Особенно трогала его напускная строгость, так не вязавшаяся с этим совсем юным лицом. Он с все возрастающим волнением смотрел на естественно- яркие, четко очерченные, по- детски чуть припухлые губы с едва заметным нежным пушком на верхней; на обрамленные длинными черными ресницами лучистые глаза, упорно смотревшие в сторону, не желая замечать его.
- Даже смотреть в мою сторону не хочешь? Ты хоть вспоминала меня, Мадина? - тихо спросил он, придвигаясь ближе. Она не обратила на это внимания, тронутая необыкновенной теплотой и нежностью, сквозившими в его непонятно изменившемся голосе.
- Иногда, - призналась смущенно, совсем отворачиваясь из боязни выдать свое тайное волнение.
- А я всегда... - произнес чуть слышно почти у самого ее уха, и в то же мгновение на ощутила на шее его горячее дыхание и сильные руки обхватили ее сзади за плечи, бережно сжимая - Мадина...
На какую-то секунду она безвольно замерла в оцепенении, ошеломленная этой неслыханной вероломной дерзостью, но в следующее мгновение вырвалась и, вжавшись спиной в угол, устремила на него широко раскрытые глаза, выражавшие одновременно и смятение, и гнев.
- Ты... что это делаешь? !... - задыхаясь от возмущения и обиды выдавила она, в упор глядя ему в глаза. Грудь ее тревожно и часто вздымалась. Некоторое время он, тяжело дыша, молчал, не сводя с нее горящих глаз, а потом необычно глухо проговорил сквозь стиснутые зубы:
- Я увезу тебя, Мадина! У меня больше нет сил выносить эту пытку...
Что- то такое в его голосе и лихорадочно блестевших глазах, чего она не в состоянии была понять, напугало ее, заставило затрепетать, отвести глаза. Не на шутку встревоженная этим смутным предчувствием таинственной опасности, она сделала нетерпеливое движение, намереваясь уйти. Но Ибрагим молча преградил путь.
- Сейчас же дай мне пройти, ты слышишь? ! - взволнованно потребовала она, показывая, что не намерена оставаться рядом с ним больше ни на секунду.
- Подожди, Мад... У меня еще разговор к тебе, - сдавленно попросил он.
- А мне больше совсем не о чем с тобой говорить.
- Вот даже как?
- Именно так. Ты, похоже, привык давать волю рукам. А я не потерплю этого, так и знай.
Мадина теперь не отводила настороженного взгляда. Она уловила неясную тень, скользнувшую по его лицу. Прерывисто вздохнув, он с заметным усилием отвел глаза и принялся нервно закуривать.
Пользуясь случаем, она беспрепятственно разглядывала его. Высокий лоб с уже наметившимися неглубокими продольными морщинками хмурился: ноздри небольшого носа с едва заметной характерной горбинкой чутко подрагивали, выпуская струи дыма после очередной жадной затяжки, твердые губы под черной щеточкой усов нервно двигались, сжимая папиросу. Вглядываясь в это до боли знакомое, такое близкое лицо, выражавшее теперь неподдельное расстройство и даже обиду, она почувствовала робкую жалость, поднимавшуюся в сердце помимо ее воли.
- Ты больше не шути со мной так, - тихо вымолвила она.
По тону, каким это было сказано, Ибрагим почувствовал перелом в ее настроении и вновь поднял глаза. Смирение и виноватость, сквозившие теперь в этом только что пламеневшем взгляде, успокаивали Мадину, отгоняя прочь неясные опасения.
- Ладно, не буду больше, - вздохнул он. - Но почему ты говоришь: привык?
- Это видно.
- С тобой привыкнешь... Вон от малейшего прикосновения шарахаешься, как ужаленная.
- А ты и не прикасайся. И вообще... не приходи сюда больше. Не то я вынуждена буду прятаться, избегать тебя.
- Тебе не придется прятаться, Мадина. В ближайшее время я подведу законную основу под наши встречи. К вам на днях придут... Я больше не намерен тянуть с этим.
- Ты же обещал!
- Так и знал, что об этом скажешь. Но пойми, Мадина, я никак не могу откладывать, нельзя нам откладывать.
Ибрагим прошелся взад-вперед, хотя на этой тесной площадке не мог сделать не больше двух коротких шагов, затем спустился на несколько ступенек и остановился, опершись рукой о перила.
- Дело в том, что я уже справил все необходимые документы и осталось только ждать вызова.
- Вот и поезжай. Тебе же вызов будет, не мне.
- Потом я и тя заберу. Сначала осмотрюсь, что да как, чтобы не подвергать тебя непредвиденным трудностям.
- Говоришь так, словно я уже в твоей власти и мое личное желание ничего не решает.
- Вовсе нет. Но пойми...
- Ты же знаешь, что я совершенно не желаю куда бы то ни было уезжать.
- Но я ведь тебе гарантирую...
- Это одни слова, - перебила она. - Я теперь мало верю в твои обещания. Ты же не сдержал свое слово. - Лицо Мадины стало отчужденным.
- Мадина, я еще только собираюсь его нарушить, а ты уже смотришь на меня, как на врага. Я могу отказаться от этой поездки. Могу ехать, могу не ехать. Это полностью зависит от тебя. Как скажешь, так и будет. Но в любом случае ты прежде должна войти в мой дом. Я не успокоюсь, пока не добьюсь этого, и готов пойти на любой способ.
- Грозишь?
- Пойми, я ведь не юноша, я взрослый мужчина, и мне вся эта бесконечная детская канитель, которую ты разводишь... Не слушай ты меня, дурака, - опомнился он, заметив, как она переменилась в лице. Понял, что незаметно сорвался на разговор, уместный разве что с женщиной, по обыкновению "набивающей цену", но никак не с девушкой, ведущей себя так в силу своей наивности и естественного, подлинного целомудрия.
- Но в том, что я глупею с каждым днем, виновата ты. И если откровенно, я жалею, что пошел у тя на поводу. Но теперь уже ничего с собой поделать не могу, и очень бы хотел, чтобы все было по-хорошему.
- Если действительно хочешь по- хорошему, придется еще немного подождать. - Мадина сделала нетерпеливое движение.
- Не спеши, до звонка еще целых 7 минут, - взглянув на часы, попросил Ибрагим - Когда- нибудь ты поймешь, Мадина, что есть в жизни вещи гораздо важнее твоей учебы. Жаль, что сейчас ты этого понять не хочешь. Смотри, какой отсюда вид открывается, горы какие...
Он подошел к окну. Мадина остановилась, тоже вглядываясь в серебристые вершины, видневшиеся вдали.
- Как это? - в недолгом раздумье потер он лоб и неуверенно начал, умышленно подменяя слова:
Вершины цепи снеговой.
Светло- лиловою стеной.
На чистом небе рисовались.
И в час заката одевались.
Они румяной пеленой;
И между них, прорезав тучи,
Стоял, всех выше головой,
Казбек, Кавказа царь могучий,
В чалме и ризе парчевой.
Ибрагим с наслаждением вслушивался в ее мелодичный нежный голос, проникавший в самое сердце.
- Почему стоял? Он и теперь так же стоит, - тихо сказал он.
- Пусть будет так, как он написал. Лучше него все равно никто не скажет. - В голосе Мадины прозвучала глубокая убежденность. Она повеселевшими глазами глядела на горы, а чуть погодя, мечтательно вздохнув, отвернулась от окна.
- Ишь, как ты его любишь! Его- то ты очень любишь.
- Разве можно его не любить? - Мадина открыто посмотрела на него, но, наткнувшись на слишком красноречивый пристальный взгляд, опустила глаза, тихо попрощалась и заспешила вверх по лестнице. Несколькими минутами позже она сидела на своем месте и была рада начавшейся лекции, избавившей от в общем-то безобидных шуточек, сыпавшихся на нее со всех сторон. Но лекция опять плохо доходила до ее сознания, ибо она все еще находилась под впечатлением минувшей встречи. Вдруг вспомнив, открыла тетрадь на том месте, где писал Иб, и прочла аккуратно выведенное его мелким убористым почерком:
Без вас хочу сказать вам много,
При вас я слушать вас хочу;
Но молча вы глядите строго,
И я в смущении молчу.
Что ж делать?... Речью неискусной.
Занять ваш ум мне не дано...
Все это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно...
Ваш Лермонтов и Я! ...
Еще раз перечитала эти давным-давно знакомые строки, звучавшие теперь совсем по-новому, непонятным образом вызывая радостное волнение.
"И ведь ни единой ошибки не допустил. А как начнет вслух читать, обязательно напутает... Так и норовит все переиначить, переврать", - думала она, машинально обводя последние две буквы жирной ломаной линией в форме рамки и, внезапно осененная озорной мыслью, заулыбалась, нарисовала внушительную стрелку, указывающую на получившуюся рамку, и внизу приписала своим крупным детским почерком:
"Очень смахивает на любимое изречение известного длинноухого... Уж, знать, на большее Сам, "стихотворец", ты не дюж! "
Ибрагим ехал домой, сидя у окна в удобном кресле мягкого автобуса. Всю дорогу мысли были заняты предстоящим сватовством. Подобные мысли занимали его давно, но теперь, когда было принято окончательное решение, они волновали его с новой силой и вызывали радостное и вместе с тем томительное ожидание.
"Пуглива, как горная козочка. Столько времени обхаживаю, и никак не удается приручить. Другая б небось не была столь нетерпимой к таким невинным ласкам, а эта, нееет! Эта не той породы", - с гордостью думал он, сознавая, что, будь она иной, вряд ли любил бы ее так сильно".
За окном проплывал давно знакомый пейзаж. По-осеннему пустынные поля сменялись негусто поросшими кустарником и деревьями, горными склонами, убегавшими вправо к самому горизонту, вдоль которого тянулась длинная неровная гряда гор, летом казавшихся отсюда сплошь покрытыми черно- зелеными кудрями леса, а теперь каких-то сиротливо-серых, местами позолоченных осенью. Этот бесконечно дорогой сердцу пейзаж земли отцов не только не отвлекал Ибрагима, а, напротив, способствовал кристаллизации чувств, облагораживал мысли.