Мадина

- Вот сухарь! Да от него только этого и следовало ожидать! Хоть бы попытался прежде разобраться, - зло выговорила Наташа и принялась успокаивать: мол, он тут еще не самый главный начальник. Но Мадине, от ее слов было не легче, она весь день пребывала в сильном расстройстве, только что не плакала, стыдясь показывать слезы. С трудом дождавшись возвращения родителей с работы, рассказала обо всем.

- Это что еще за колхоз? - уже в который раз возмущалась Тамара - И кто тебе позволит весь месяц бог весть где находиться? Другое дело, парень, а ты же девушка, ты думаешь своей головой? Что люди скажут?

- Но меня же тогда выгонят. Все ведь едут, - слезным голосом возразила Мадина.

- И очень хорошее дело сделают, если выгонят. Будешь дома сидеть, как все порядочные девушки. И мне будет спокойнее.

- А в институте нельзя остаться работать? Ты не спрашивала? - вступил в разговор, молчавший до того, отец.

- Нельзя. Всех настрого предупредили, что ехать обязательно.

Тамара продолжала ворчать, больше по привычке, ибо вопрос этот ею давно был предрешен. Это еще что за новости? Да если делать все, что они там говорят, и до позора не далеко. Видано ли такое, чтобы девушка неизвестно где целый месяц жила? Что это еще за дурные порядки?!

Мадина, понурив голову, молча стояла у окна. На душе была такая тоска, что впору реветь. Она ждала, когда заговорит отец. И отец, насмешливо глядя на мать, заговорил:

- Верно говоришь: дурные порядки. Дурнее не придумаешь. Учат вас для вашей же пользы, да вдобавок ко всему еще и платят за то, что вы для самих себя учитесь. А от вас что-то потребовалось, так вы сразу на дыбы...

      Тамару взяла оторопь, она молчала, не сводя с мужа настороженного взгляда и терзаясь опасениями, что он все же надумал разрешить дочери ехать. Знала: если он сейчас заявит об этом вслух, она будет бессильна повлиять на него. Решений своих он не менял. Мадина, почувствовав надежду, подняла на отца глаза. Поняв этот выразительный взгляд дочери, Магомет как-то виновато улыбнулся и с неподдельным сожалением в голосе сказал:

- А ехать тебе все же нельзя, Мадина. Сама видишь: дома некому... Мы ведь весь день на работе, а на Мустафу полагаться нельзя. Поговори завтра еще с вашим начальником, объясни все. Может, разрешит тебе поработать этот месяц где-нибудь.

Мадина хотела было сказать, что это невозможно, но, глядя в усталые добрые глаза отца, не нашла в себе сил возразить ему и молча опустила глаза. Она поняла, что это решение окончательное, но, как ни странно, не чувствовала на отца обиды.
"Значит и впрямь нельзя, раз воти говорит", - заключила тоскливо.

Тамара сразу воспрянула духом.
- Если откажут, забирай свои бумаги и иди домой.

Магомет недовольно взглянул на нее:
- Куда ты спешишь? Боишься не успеть? Бумаги забрать всегда успеется.

Назавтра ее сопровождала Наташа, считая, что лучше сумеет все объяснить "этому губастому сухарю" - как она мстительно окрестила декана.

Улучив момент, когда он остался один, Наташа буквально втолкнула Мадину в кабинет. Но говорить Наташе пришлось самой: подруга так и не раскрыла рта. Декан слушал молча, понимающе кивая головой и не перебивая, и у Наташи мелькнула покаянная мысль:

"Видно, зря мы на него бочки катили, не такой уж он и зверь. "
А когда она замолчала, решив, что сумела таки окончательно убедить его, декан с усмешкой сказал:
- Сегодня уже с "адвокатом" пришла, да? Много вас таких, желающих уклониться от этой повинности. И что значит родители не пускают? Что за детский лепет? Родители пусть командуют дома, а раз уж вы являетесь студентами этого института - будьте любезны подчиняться его порядкам.

Наташа опешила.
- Но тогда ей придется уйти из института! - с отчаянием выпалила она, глядя на него во все глаза. Несколько секунд декан с некоторым удивлением разглядывал девушек, после чего трагическим голосом произнес, качая головой:
- Ооо! Это для института будет ужасно большой... я бы даже сказал, невосполнимой утратой, - и, выдержав небольшую паузу, уже своим обычным тоном добавил:
- Лучше не теряйте зря времени, идите собирайтесь. Завтра в восемь утра, чтобы были здесь с полной выкладкой. То бишь, с вещами, - нашел он нужным пояснить, решив почему-то, что девки продолжают стоять, как огорошенные именно потому, что не поняли его.

Мадину глубоко оскорбил его тон, его откровенная насмешка. Только врожденная гордость и испытываемая теперь к этому человеку неприязнь помогли ей сдержаться, не уронить своего достоинства, расплакавшись перед ним. Но стоило выйти в пустовавший коридор, как слезы сами собой хлынули из глаз. Ах, как она ненавидела в ту минуту этого бесчувственного человека! Наташа, у которой от бессильной злобы на декана и от жалости к подруге тоже на глаза навернулись слезы, обняла ее за плечи.

Вдруг она остановилась, осененная мыслью, показавшейся спасительной, и, горячась, потянула Мадину за руку:

- Сейчас же идем к ректору! Как это мы сразу не сообразили?! Идем...

Но Мадина, обессиленно привалившись к стене, замотала головой, вытирая никак не просыхающие глаза уже совсем мокрым платочком.

- Что такое? В чем дело? - раздалось вдруг рядом, девки увидели невесть откуда появившуюся "географичку" Веру Павловну. Не дождавшись объяснения, она нетерпеливо повторила:
- Так что случилось, девки? Почему сырость разводите?

От ее мягкого участливого голоса у Мадины с новой силой полились слезы. Наташа принялась объяснять суть дела. Вера Павловна, быстро поняв что к чему, укоризненно покачала головой, положила Мадине на плечо руку:

- Глупенькая! Из чего трагедию сделала... Да успокойся, никто тебя не исключит.

- А. . . декан. . . сказал. . . - всхлипывая, выдавила Мадина, доверчиво поднимая на эту седую добрую женщину заплаканные глаза.

- Ах ты, глазастая! Я же говорю: не исключат, придумаем что-нибудь, - ласково сказала та - Ты из какой группы? Фамилия?

Девушкам не пришлось ждать долго. Через несколько минут Вера Павловна вышла из кабинета.

- Ну вот и полный порядок. Просто он не все твои обстоятельства верно понял, вы не так ему объяснили. Будешь работать здесь, в учебном хозяйстве, с моей группой.

- А где это? - робко спросила Мадина, еще не совсем веря в свое спасение.

- За городом. Приходи завтра к восьми. На первый раз поедете отсюда все вместе.

Спустя некоторое время только слегка припухшие и покрасневшие от слез глаза Мадины напоминали о пережитых тревогах. Когда первые минуты ликования прошли, девки с сожалением поняли, что им придется быть врозь, и в душе каждой предстоящая впервые столь долгая разлука вызвала грусть.

Справившись с домашними делами, Мадина уединилась в своей комнате с томиком Лермонтова. С тех пор, как Ибрагим подарил его, она часто в свободное время перечитывала полюбившиеся стихотворения и поэмы. Многие из них уже знала наизусть, но тем не менее предпочитала чтение по книге. Перечитывая давно знакомые строки, глубже чувствовала их смысл и каждый раз открывала для себя что- то новое, словно проскальзывавшее вдруг между строк. Особенно велика бывала потребность общения с любимым поэтом в трудные минуты жизни, после пережитых нервных потрясений. Правда, ее недолгая еще жизнь была ими небогата, но в свои 17 с небольшим ей было свойственно преувеличивать значение обычных бытовых неурядиц и довольно сильно расстраиваться по их поводу, и потому всякий раз она отводила душу чтением стихов, находя в них строки, как нельзя лучше и точнее выражавшие состояние ее души, созвучные ее сокровенным мыслям и чувствам, которые сама не умела выразить словами. На сей раз внимание ее задержало одно из самых любимых стихотворений "Валерик"

  ...Тоской томимый,
Им вслед смотрел я недвижимый,
Меж тем товарищей, друзей
Со вздохом возле называли:
Но не нашел в душе моей.
Я сожаленья, ни печали.

Она ненадолго задумалась, впервые недоумевая: почему автора не тронула гибель боевых соратников? Ведь по всем человеческим понятиям он должен бы хоть немного скорбеть по поводу их гибели, а он так открыто заявляет о своей полной безучастности. Несколько озадаченная этой мыслью, продолжала чтение более вдумчиво, и следовавшие далее строки принесли ей разгадку. Закрыв книгу, она откинулась на спинку дивана и продекламировала:

... А там, вдали, грядой нестройной,
Но вечно гордой и спокойной, Тянулись горы, и Казбек.
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной.
Я думал: "Жалкий человек.
Чего он хочет!... небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно.
Один враждует он, зачем?..."

Она прикрыла глаза.
"Ведь Лермонтов не одобрял захватническую войну с горцами. То есть осуждал войну вообще, Аннушка же рассказывала. Потому и был равнодушен к ее жертвам... Вот, Анна Васильевна, какая я понятливая! Выходит, не зря пятерки ставили... "- подумала в приливе признательности к старенькой школьной учительнице по русскому языку и литературе, которая так восторженно, с такой любовью говорила о литературе и поэзии своим тихим торжественным голосом, что просто невозможно было оставаться равнодушной на ее уроках.