ГДЕ РВУТСЯ КРЫЛЬЯ

{'~Коко Шанель -"«Если ты родился без крыльев, не мешай им расти.»..".~'}

{¡|- Алисия Рохас. !|}

- О чём ты мечтаешь? - спросил Доган, управляя машиной Диего.

Слова упали в тишину салона неожиданно - как камень в стоячую воду. Я сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела на утренний город, просыпающийся за окном. Лица прохожих - пока ещё редких, закутанных в куртки, с чашками кофе в руках - проплывали мимо, нечёткие, размытые скоростью. Голова всё ещё болела, но я уже привыкла к этой боли.

Я медленно повернула голову к нему.

Мечта?

Это слово прозвучало так странно в его устах. Эдгар Доган - человек, который, казалось, никогда не спрашивает о таком. Который берёт, требует, молчит. Но не спрашивает.

- Что? - переспросила я, будто не расслышала. На самом деле просто не могла поверить.

- У каждого она есть, - сказал он, не отрывая глаз от дороги. Утренний свет падал на его лицо, делая черты острее, а глаза - глубже. - Только у кого-то она осуществима, а у кого-то нет. В зависимости от ситуации.

Брюнет сделал паузу - короткую, едва заметную.

- Не смотри на меня так. Напомню, что тебе нужно привести себя в нормальное состояние.

Я закатила глаза. Это было так по-догановски - сделать вид, что он заботится, но сразу же свести всё к тому, что «я просто констатирую факт». Никаких эмоций. Только холодный, практичный подход.

Но вопрос остался. Он висел в воздухе между нами - лёгкий, почти невесомый, но почему-то невероятно важный.

И я реально задумалась.

Мечта.

Я не думала о ней давно. Когда-то - в детстве, когда мир казался большим и добрым, когда отец брал меня на руки и кружил по комнате под музыку, а мама смеялась, хлопая в ладоши, - тогда мечты были простыми. Хотелось щенка, хотелось новый велосипед, хотелось, чтобы праздник никогда не заканчивался.

А потом отец умер. И мечты исчезли. Они не разбились - они просто увяли. Как цветы без воды. Они остались где-то там, в прошлом, привязанные к другой девочке - той, которая не знала, что такое терять.

Я откинула голову на спинку сиденья и посмотрела в потолок салона, где плыла утренняя тень.

- Моя мечта, наверное... - начала я медленно, подбирая слова. Они не хотели приходить - слишком долго они были похоронены. - Это поступить в художественную школу. Как я и мечтала. Открыть свою выставку. Иметь небольшой дом на окраине города. Где был бы любимый человек.

Я замолчала на мгновение, проглотила горечь, подступившую к горлу.

- Восстановить бизнес отца... Но всё это входит в список невозможного.

Последние слова прозвучали как приговор. Я сама его вынесла - себе, своим мечтам, своей надежде, которая так и не проросла.

Эдгар не ответил сразу.

Он достал сигарету - белую, тонкую, с золотистой полоской на фильтре. Открыл окно - свежий утренний воздух ворвался в салон, обжёг лицо, развеял запах кожи и бензина, которым пропахла машина Диего. И только тогда он закурил.

- Если начнёт тошнить, - сказал парень, выпуская первое облако дыма в открытое окно, - я выброшу сигарету.

Я не ответила. Ждала.

- И все твои мечты возможны. Я могу помочь тебе с документами, чтобы поступить.

Я повернула голову, глядя на него. Он говорил так, будто это было очевидно. Будто помогать - это то, что он делает каждый день. Хотя я знала - нет. Эдгар Доган не помогает никому. Он берёт. Он выигрывает. Он уничтожает.

- Марьям училась здесь два года, - сказал он, будто это объясняло всё. - Ты можешь создать гибкий график.

- Эдгар...

- Если ты хочешь выставку, - перебил он, не давая мне закончить, - мы можем подписать контракт. Я буду инвестировать в твою выставку. И уже на свои сбережённые деньги ты купишь дом - или построишь.

Я смотрела на него, растерянная, ошеломлённая, не понимая, что происходит. Это был не тот Доган, которого я знала. Не тот, кто обзывал меня, игнорировал, смотрел сквозь меня, будто я пустое место.

- Почему ты помогаешь мне?

Эдгар выдержал паузу. Выпустил дым - медленно, будто смакуя.

- Хочу.

Я скривилась от дыма - он потянул в мою сторону, влажный, горьковатый, чужой. И тошнота толкнулась где-то внизу живота. А ещё меня бесил Доган. Какого чёрта он мне помогает? Что ему это даёт? Что он хочет получить взамен? Люди не делают ничего просто так - особенно такие, как он. Особенно те, кто привык просчитывать шаги наперёд.

Но он уже выбросил сигарету - резко, нетерпеливо, будто понял, что мне плохо. И теперь смотрел на дорогу, даже не поворачивая головы.

- А какая мечта у тебя?

Тишина. Такая глубокая, что я услышала, как где-то далеко поёт утренняя птица. Он не отвечал так долго, что я начала думать - может, не услышал? Или делает вид, что не услышал?

- У меня есть всё, - ответил он наконец. Холодно. Отстранённо. - Нет мечты.

- У каждого она есть, - сказала я, перекручивая его же слова. - Но есть те, которые не могут сбыться.

Он резко нажал на тормоз.

Я отлетела вперёд, пристёгнутая ремнём - он врезался в грудь, оставив красный след даже через одежду. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами на мгновение поплыло.

- Мы приехали, - сказал Эдгар, не глядя на меня.

- Ты не ответил на мой вопрос.

Он только кивнул - коротко, резко - и вышел из машины. Обошёл авто, не спеша, будто имел в своём распоряжении всё время мира. Открыл мои двери, протянул руку. Я взяла её - не потому, что хотела, а потому, что ноги всё ещё слушались не идеально.

Эд поднял меня на руки.

Я хотела возмутиться - сказать, что могу идти сама, что я не инвалид, что он не имеет права. Но я глянула на свои ноги - босые.

Моя обувь осталась у него в доме. Где-то там - в прихожей, рядом с дверью, когда мы выходили. Я даже не подумала о ней. А он не напомнил.

- Ты мог сказать, - пробурчала я, чувствуя, как утренняя прохлада холодит пальцы на ногах.

- Мог, - согласился парень. - Но не сказал.

- Индюк.

- Вот как, - ответил он, выгибая бровь, неся меня к дверям дома Оди.

Я не ответила. Только крепче вцепилась в его куртку - кожу, холодную, пахнущую дымом и тем самым древесным ароматом, который я вдыхала каждый раз, когда он бывал слишком близко. И закусила губу, чтобы не улыбнуться.

Иногда молчание говорит больше, чем любые слова.

Я сразу же побежала на второй этаж.

Лестница скрипела под моими босыми ногами - каждая ступенька отдавалась эхом в тишине дома, который ещё не проснулся до конца. Утренний свет пробивался сквозь высокие окна, ложась на стены длинными золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки. Где-то внизу Доган закрывал входную дверь - я слышала глухой звук, и потом тишина стала ещё глубже.

Моё сердце колотилось. Не от бега - нет, я почти не бежала, силы всё ещё не вернулись ко мне полностью. Оно колотилось от предчувствия. От того, что я не знала, что увижу за дверями Оди. От того, что последний раз, когда я была в этом доме, всё было иначе.

Я остановилась у её комнаты.

Дверь была слегка приоткрыта - узкая щель, едва заметная издалека, но достаточная, чтобы внутрь проникал свет из коридора. И достаточная, чтобы подсмотреть.

Я не планировала подглядывать. Я просто... замерла. Не могла сделать ни шага вперёд, ни шага назад. Мои пальцы вцепились в дверной косяк, костяшки побелели от напряжения.

А потом я услышала стоны.

Не громкие. Не те, что кричат о боли. Другие - тихие, отрывистые, ритмичные. Те, что не оставляют сомнений в том, что происходит за дверью.

У меня пересохло в горле.

Я наклонилась - осторожно, почти не дыша, - и заглянула в щель.

Карл.

Он был без ничего - голый, со следами синяков на рёбрах, которые я помнила, потому что видела их каждый раз, когда он снимал футболку. Его тело двигалось - плавно, уверенно, с той жёсткой нежностью, которую я когда-то считала особенной. Он входил в Оди, держа её за бёдра, прижимая к себе.

Оди.

Моя лучшая подруга.

Блондинка, которая смеялась над моими шутками, которая держала меня за руку, когда я плакала, которая обещала, что мы всегда будем вместе. Она лежала под ним, запрокинув голову, и её лицо было искажено не болью - удовольствием.

- Сообщишь мне, как только Алисия появится, - сказал Карл, вколачиваясь в блондинку. Его голос был ровным, почти безразличным, будто он обсуждал погоду, а не то, что происходило между их телами.

- Зачем? - спросила Оди. Её голос дрожал - от ритма, от напряжения, от чего-то, чего я не могла определить.

Я не смогла дальше слушать.

Слёзы подступили к глазам - горячие, колючие, те, что душат, не дают дышать. Я хотела войти. Хотела толкнуть эти чёртовы двери, влететь в комнату, закричать, ударить, разорвать этот ужасный сон на куски.

Но кто-то схватил меня за плечи.

Эдгар.

Он прижал меня к себе - крепко, не спрашивая, закрывая своим телом то, что я не должна была видеть. Я почувствовала его руки на своих плечах, его дыхание где-то над ухом, его тепло, которое казалось таким чужим и таким спасительным одновременно.

- Не надо, - прошептал он. - Не сейчас.

Я не слушала. Не могла. Слёзы текли по щекам, и я вырывалась, пытаясь освободиться, войти туда, разбить всё.

Доган подхватил меня на руки - так же, как минуту назад у машины, но теперь иначе. Жёстче. Решительнее. И понёс вниз, к выходу, подальше от этих дверей, от этого голоса Карла, от этого предательства, которое разрывало меня изнутри.

Я ударила по бардачку.

Кулак встретился с пластиком - глухой, тяжёлый удар, который отдался болью в костяшках, в запястье, аж до локтя. Боль разлилась по руке, горячая, острая, такая реальная, что на мгновение затмила всё остальное.

- Сия! - Эдгар схватил мою руку, разжимая пальцы, и посмотрел на меня. Его глаза были тёмными - темнее, чем всегда, и в них не было ни холода, ни безразличия. Было что-то другое. - Ты поранишься.

Во мне бушевало.

Что? Ненависть? Я не могу ненавидеть. Я никогда не могла этого сделать. Никогда. Даже когда меня предавали, даже когда мне лгали, даже когда отбирали то, что я любила. Я не умела ненавидеть - это чувство было чужим, непонятным, не моим.

Злость? Я даже не показала свой характер. Которого у меня нет. Я всегда была той, кто глотает обиды, кто улыбается, когда хочется плакать, кто извиняется, даже когда не виновата.

Но сейчас...

Сейчас внутри меня что-то треснуло. Не сломалось - треснуло. И сквозь эту трещину начало выходить то, что я никогда не чувствовала.

Мне захотелось мести.

Вот что.

Если Карл мне за что-то мстит - за то, что я выбрала не его? за то, что я дышала? за то, что я вообще существовала? - и подключил Оди, сделал её частью своего плана... я сделаю из этого войну.

Пошёл он к чёрту вместе с ней.

Я посмотрела в ответ в глаза Догана.

Тёмно-карие, почти чёрные в этом утреннем свете, который пробивался сквозь лобовое стекло. В них не было ничего, кроме... терпения? Ожидания? Я не знала. Но они смотрели на меня так, будто я была единственным человеком в этом мире.

И я поцеловала его.

Не думая. Не планируя. Просто - притянула к себе, вцепившись пальцами в его куртку, и прижалась губами к его губам.

Он ответил.

Не сразу - на мгновение замер, будто не веря, что это происходит. А потом его рука легла на мою шею, пальцы запутались в волосах, и он взял управление на себя. Его губы были уверенными, требовательными, такими, что не спрашивают - берут. И я позволила. Я хотела этого. Хотела почувствовать что-то, кроме боли. Хотела заменить предательство чем-то другим - хотя бы этим, хотя бы им, хотя бы этим мгновением, которое не имело смысла, но было реальным.

Когда мы оторвались, он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала забывать, как дышать. А потом молча завёл авто, и мы поехали в сторону моего дома.

- Я отвезу тебя домой.

Я с недоумением посмотрела на него.

- Ты был против. Что изменилось?

- Мой дом - не больница. Твои же слова. Если будет тошнить - позвонишь мне, я приеду.

- Я могу обратиться к врачу.

- Если ты хочешь попасть в наркологическую клинику, - в его голосе не было иронии - только правда, - и тогда о тебе начнут писать статьи: "внучка всемирно известной Меган Рохас попала в клинику под названием "нет наркотикам".

Я замолчала.

- Если бы к ним обратился обычный человек, - продолжил он, - они бы просто дали таблетки, которые нужно пропить три дня. А они ни хрена не помогают. Здесь никто палец о палец не ударит, если у тебя нет денег в кармане. Нет - жди месяц. Или пей таблетки, которые не помогут.

Я посмотрела на него с широко открытыми глазами. Он говорил о вещах, о которых я никогда не думала. О системе, которая не спасает - она использует. О людях, которым всё равно, пока им не заплатят.

- Что вообще сейчас происходит? - выдохнула я. - Ты с чего решил мне помочь? То обзываешь, то просишь прощения, то защищаешь...

Я рукой толкнула его в ребро. Не сильно.

- Что ты хочешь? Что тебе это даёт?

Он закусил губу от боли.

Я не могу понять почему. Я ударила не сильно. Не очень. Не так, чтобы оставить синяк. Но он отреагировал так, будто я ударила его ножом.

- Эдгар...

Эд очнулся сам. Набрал воздух в лёгкие, расправил плечи - и ничего не ответил. Просто привёз к моему дому, остановился, выключил двигатель.

Тишина.

- Что я скажу маме... - сказала я, глядя на знакомые двери, за которыми меня ждали вопросы, на которые у меня не было ответов.

- Что-нибудь да придумаешь. Ты невероятно богата на фантазию. Думаю, тебе это поможет.

- Эд...

- Мы приехали.

- Спасибо.

Он кивнул. Я вышла из авто, босая, на холодный асфальт.

- Индюк.

- Я всё слышу.

Я обернулась. Окно было открыто - он уже держал сигарету в руке, готовясь закурить.

- Ты слишком много куришь.

- Хочешь тоже?

- Хочу.

- Расхочешь. И не называй меня индюком. Это даже не обидно.

Брюнет выпустил дым - первое облако, которое растворилось в утреннем воздухе. Завёл машину - двигатель заревел, глубоко, нетерпеливо. И уехал, не дожидаясь, пока я войду.

Я осталась стоять босая, глядя вслед чёрному авто, которое исчезало за поворотом.

А потом пошла к двери.

Заперто.

- Пиздец, - прошептала я, прижавшись лбом к холодной древесине.

А телефон? Где мой телефон... Он остался там - в доме Догана, на тумбочке, в ванной, на кухне... Я не помнила. Я вообще мало что помнила.

- Ну ты прямо мастер "вляпайся в неприятности". И что делать?

Я села у двери - просто на холодный камень, прижавшись спиной к дереву, подобрав босые ноги под себя. Утро разгоралось, небо становилось голубым, где-то пели птицы. А я сидела на пороге собственного дома, без обуви, без телефона, без ключей, и ждала маму или Меган.

Скоро мой день рождения. Меган занята подготовкой особняка во Франции - бабушка хочет, чтобы всё было идеально. Ну конечно. Она всегда хочет идеала. Почему она не может быть просто Фиандой? Скучаю по ней.

Я просидела у двери час. А может и больше.

Солнце поднялось выше - теперь оно уже не просто касалось горизонта, а заливало улицу тёплым золотистым светом, который разгонял утреннюю прохладу. Где-то в соседнем дворе лаяла собака - монотонно, устало, будто ей тоже надоело ждать. Я успела замёрзнуть, хотя воздух уже не был таким холодным, как час назад. Босые ноги онемели, пальцы на руках тоже - я сидела, обхватив колени руками, и смотрела на дорогу, ожидая хоть какого-то знакомого силуэта.

Машина появилась неожиданно - знакомый внедорожник, который мама взяла в аренду.

Она вышла из машины, держа в руках несколько пакетов с продуктами - зелёных, бумажных, с логотипом дорогого супермаркета. На ней был лёгкий свитер цвета слоновой кости и джинсы - простой, почти домашний образ, который делал её моложе, чем она была.

- Mi amor? - Её голос дрогнул, когда она увидела меня. - Что случилось?

Блондинка даже не думала. Просто выкинула пакеты обратно в багажник - они упали с глухим стуком, одно яблоко выкатилось и покатилось по асфальту, но мама не обратила на него внимания. Она подбежала ко мне, я поднялась - ноги онемели так, что сначала не слушались, но я устояла.

Рохас обняла меня.

Мамины объятия были тёплыми, пахли ванилью и домом - тем особенным запахом, который я знала с детства, который всегда означал безопасность. Её руки скользнули по моей спине, прижимая к себе, будто я была маленькой девочкой, которая разбила коленку и плачет.

- Я... - начала я, понимая, что должна солгать. Правда была слишком тяжёлой, слишком грязной, слишком страшной, чтобы выкладывать её здесь и сейчас. - Я где-то потеряла телефон.

Мама отстранилась, заглянула мне в глаза. Она не поверила - я видела это по тому, как чуть расширились её зрачки, как напряглись губы. Но она не стала спрашивать больше.

- Почему Эдгар не с тобой?

- При чём здесь он? - ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее.

- Он сообщил мне, когда привёз машину отца, что ты у него. Я не возражала. И решила дать тебе время отдохнуть.

Она провела рукой по моему лицу.

- Если бы я знала, что так выйдет... - не договорила она, и в её голосе промелькнула та нотка боли, которая появлялась каждый раз, когда она думала о том, что не уберегла.

Альма обняла меня снова - крепче, чем до этого.

- Я сама захотела домой. Не волнуйся.

Мама кивнула - коротко, решительно, будто принимая правила игры. Она открыла дверь - ключ щёлкнул в замке, и я услышала тот знакомый звук, который всегда означал: ты дома. Она пропустила меня вперёд, а потом пошла обратно к машине за пакетами, которые оставила в багажнике.

Я вошла.

В прихожей пахло деревом и свежестью - мама недавно убиралась, я чувствовала запах средства для мытья пола, цветочный, чуть сладковатый. Теперь у нас не было домработницы - мама решила делать всё сама. Она говорила, что это помогает ей держать себя в руках, что работа успокаивает, что она устаёт - но это хорошая усталость.

Я посмотрела на свою маленькую татуировку в виде крыла. Крыло ангела. Память об отце. Память о том, что мы можем летать, даже когда нас прибивает к земле.

Я сразу же побежала в душ.

Горячая вода - такая, что кожа краснеет, что пар застилает зеркала, что можно на мгновение забыть, где ты и кто ты. Я стояла под струёй долго, вдыхая влажный воздух, глядя, как вода стекает по телу, забирая с собой грязь, пот, слёзы - всё, что налипло за эту ночь. Я намылила волосы дважды, потом трижды - не потому, что они были грязными, а потому, что мне нужно было что-то делать руками, чтобы не думать.

После душа я закуталась в пушистый халат, волосы оставила мокрыми - они падали на плечи тяжёлыми прядями, оставляя тёмные следы на ткани. Я села за ноутбук.

Мой телефон был привязан к ноутбуку - геолокация, сообщения, всё, что я могла отследить, если знала, где искать. Я открыла программу, и экран засветился голубым светом, который отражался в моих зрачках.

Дом Карла.

Вот где был мой телефон. У него. Там, где он жил, там, где мы проводили ночи, там, где я верила в его ложь.

Я смотрела на эту отметку - маленькую красную точку на карте, - и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее. Не ненависть - нет, я всё ещё не умела ненавидеть. Но что-то, что было очень близко к ней.

Тут мне пришло сообщение.

Оди.

«Привет, ты что-то пропала. И не могу до тебя дозвониться. Сегодня вечеринка в доме Текеры, пойдёшь?»

Я перечитала это сообщение трижды. Текера - та самая Текера, которая назвала меня куклой у шкафчика. Та самая, которая потом извинялась, потому что Доган заставил. Та самая, с которой я целовалась.

Чего ожидать на этой вечеринке? Больше лжи? Больше предательства? Или, возможно, ответов, которых я не нахожу?

Я смотрела на экран, на сообщение от человека, который предал меня. Который спал с Карлом. Который смотрел мне в глаза и называл себя подругой.

Но сидеть дома и бояться каждого движения я не собиралась.

Я быстро ответила, прежде чем успела передумать:

«Скинь точную геолокацию. Я потеряла телефон, поэтому не выхожу на связь»

Отправить. Пауза. Экран погас.

Дверь моей комнаты открылась.

Мама зашла с подносом в руках - на нём стояла большая чашка кофе с молоком и круассан, золотистый, рассыпчатый, посыпанный сахарной пудрой. Она поставила поднос на мой столик, и аромат свежей выпечки наполнил комнату.

Я улыбнулась - первая настоящая улыбка за этот долгий, страшный день. Взяла чашку в руки, чувствуя тепло, которое разливалось по ладоням.

Но тут же подступила тошнота.

Резкая, горячая, неотвратимая. Я поставила чашку обратно, зажимая рот рукой, пытаясь дышать глубоко и ровно.

- Спасибо, мам, - сказала я, когда волна отступила. - Я позже поем.

Она не стала спрашивать. Только кивнула, садясь на край моей кровати, и смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором было всё - и тревога, и любовь, и то материнское знание, которое не требует слов.

- Что с Карлом? Он приезжал, говорил, что вы поссорились...

Я замерла.

Карл был здесь? Приезжал к маме? Что он ей сказал? Сколько лжи он насыпал в её уши, пока я лежала без сознания в доме Догана?

- Мы разошлись. Не волнуйся, всё в порядке. Мы остались... друзьями.

Слово «друзья» обожгло язык. Но мама не должна была знать правду. Не сейчас.

Она коротко кивнула, будто принимая эту версию, хотя я видела, что не верит до конца.

- Он мне не нравился, - сказала мама. - А этот Доган красивый.

- Ма! - я вытаращилась на неё.

- Ну а что, mi amor, - она улыбнулась - той тёплой, чуть озорной улыбкой, которая делала её моложе на десять лет. - Где моя молодость...

Я не могла сдержать улыбки. Даже после всего. Даже когда внутри меня всё ещё бурлило.

Папа постоянно обращался к маме «mi amor». Постоянно. Когда подавал кофе, когда провожал её на работу, когда они танцевали на кухне под старую музыку. И я даже не заметила, как это прозвище перешло на меня - будто папа оставил его мне в наследство вместе с глазами и любовью к рисованию.

- Люблю тебя, - сказала мама. - Вот что.

Она наклонилась и поцеловала мою щёку - нежно, по-матерински, оставляя на коже тепло своих губ.

Потом поднялась, поправила моё одеяло, хоть оно лежало идеально, и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Я перевела взгляд на сообщение от Оди - геолокация вечеринки уже пришла.

И закрыла ноутбук.

***

Ночь опустилась на город тяжёлым бархатным одеялом, покрытым алмазной пылью звёзд. Солнце давно исчезло за горизонтом, оставив после себя лишь бледную полосу света на самом краю неба - розовую, почти нежную, которая быстро таяла, уступая место глубокой синеве. Фонари зажигались один за другим, рассыпая по улицам жёлтые круги, в которых танцевали ночные мотыльки.

Я стояла перед зеркалом в своей комнате, и лампа на тумбочке горела ярко, освещая каждую деталь - и те, что я хотела видеть, и те, которые предпочла бы спрятать.

Чёрный кружевной корсет обнимал тело, он подчёркивал талию и грудь, оставляя открытыми плечи и ключицы. Кружево было мягким на ощупь.

Чёрные брючные штаны струились до самого пола, закрывая туфли на шпильке - тонкие, острые, чёрные, с металлическими вставками на носках.

Белый пиджак. Серебряные украшения - тонкое колье, едва заметно блестевшее в ямочке между ключицами, маленькие серёжки-гвоздики, несколько браслетов на левом запястье.

Белая сумочка - маленькая, аккуратная, на тонком ремешке. Я бросила в неё только деньги - несколько купюр, сложенных пополам, мелкие монеты на дне.

Волосы я оставила распущенными - они падали на плечи волнами, мягкими, блестящими, пахли кокосом и чем-то цветочным.

Выйдя из дома, я увидела знакомый чёрный мерс новой модели. Он стоял у тротуара, двигатель работал на холостых оборотах, выбрасывая лёгкое облако пара в холодный ночной воздух. Стекло было тонированным - я не видела, кто внутри, пока дверь не открылась.

Оди.

Она улыбалась - той широкой, искренней улыбкой, которую я знала будто сто лет. Белые волосы распущены, на ней было блестящее платье цвета шампанского, которое обтекало её фигуру, как вода. Она выглядела прекрасно. Она всегда выглядела прекрасно.

- Залезай.

Я села.

Салон пах кожей и дорогими парфюмами - что-то восточное, сладкое, тяжеловатое. Музыка играла едва слышно, не мешая разговаривать. Оди нажала на газ, и машина плавно тронулась с места, оставляя мой дом позади.

- Эй, - сказала она, скользнув взглядом по моему наряду. - Что-то ты не в настроении.

Не доверяй ей, Сия. Не сейчас.

- Я потеряла телефон, - ответила я, глядя на дорогу перед собой. - Поэтому и грущу. Там много информации и фотографий.

Ложь легко слетела с языка - настолько легко, что я сама испугалась. Когда я успела научиться так хорошо лгать?

- Я думаю, он скоро найдётся.

Я кивнула, будто соглашаясь, и отвела взгляд в окно.

- Кто будет на вечеринке? - поинтересовалась, просто чтобы услышать что-то, кроме шума шин и своего собственного дыхания.

- Доган, - начала перечислять Оди, загибая пальцы. - Его сестра, Диего, я, ты, Текера, Роберт, Ноа, Трей, Майкл... до хрена.

А Карл? Он же будет. Я не спросила. Не могла. Его имя застряло в горле острой костью, которую невозможно проглотить.

Я промолчала. Просто молча решила вслушаться в музыку, которая лилась из динамиков.

"Do I wanna know" - это первая песня играла в машине того таксиста, когда я убегала с места нашего первого прикосновения с Доганом. Тогда я сидела на заднем сиденье, вцепившись пальцами в свою сумку, с расцелованными губами и сердцем, которое колотилось так, что, казалось, водитель слышал.

Внизу живота что-то сжалось - сладкая боль, воспоминание, которое не хотело отпускать.

- Ты знала, что на этих выходных бой Догана с Робертом? - спросила Оди, вырывая меня из прошлого.

Я посмотрела на неё. Роберт? Кто это?

- Нет. А с чего мне знать?

- Ка... - блондинка резко замолкла, будто прикусила язык. Потом отвела взгляд. - Я случайно подслушала разговор.

Я улыбнулась. Так точно, "случайно". Перед глазами снова промелькнул тот момент - они вдвоём, Карл и Оди, их тела, сплетённые в одно, их голоса, которые шептали обо мне. Ужас обжёг кожу, но я не показала этого.

Мы приехали.

Дом Текеры был большим - старинный особняк с колоннами и высокими окнами, из которых лился свет. На улице стояло несколько дорогих машин - чёрные, белые, серебристые, они блестели под фонарями, как жуки-блестяшки.

Я и Оди вышли из машины. Мои туфли на шпильке уверенно ступали по асфальту, хотя внутри меня всё тряслось.

Мы зашли в дом.

Гости уже сидели в круг - большой круг из диванов, кресел и подушек на полу. Посередине стоял столик с напитками - бутылки, бокалы, лёд в ведре. Свет был приглушённым, музыка играла тихо, как фон.

Я увидела всех своих.

- Ведьмочка! Садись, - крикнул Диего.

Он отодвинулся от Догана, давая мне сесть между ними обоими. Я села - и сразу глазами увидела Карла.

Он сидел напротив, рядом с Текерой, и смотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, неподвижным - таким, что не обещает ничего хорошего. Я тут же захотела встать обратно. С меня достаточно героизма. Достаточно боли. Достаточно предательства.

Но Доган остановил рукой - легонько коснулся моей кисти, будто говоря: "не дёргайся". А Диего уже сверлил взглядом обоих - и Догана, и меня, пытаясь понять, что происходит.

Рубио закинул руку мне на плечо - тяжёлую, тёплую, собственническую. И смотрел на всех, кроме Марьям, которая сидела напротив и демонстративно не замечала его.

Вот чёрт. Они так и не помирились.

Кто-то - кажется, Ноа - начал объяснять правила игры.

- Правила простые, - сказал он, оглядывая круг. - Играем в три игры.

Парень говорил, а я слушала краем уха, больше обращая внимание на то, кто как смотрит.

- Первая - "Выпей, если". Игра заключается в том, что человек называет ситуацию, и вы пьёте тогда, когда это действительно было с вами. Вторая - уровень. Я увидел её в тиктоке. Например: "доверие", и я называю имена тех, кому больше всего я здесь доверяю, и в конце - кому совсем нет. Третья - "Сосед справа". Неожиданные, забавные или острые задания, которые выполняет не тот, кто проиграл, а тот, кто сидит рядом. Ведущий - или любой по очереди - задаёт вопрос или предлагает действие. Например: «Назови свой последний глупый поступок», «Скажи честно, кому из присутствующих ты завидуешь», «Сделай комплимент своему бывшему», «Изобрази, как ты целуешься».

Парень замолк. Потом решил, что начнут с него.

В комнате зазвучала песня - Again (feat. XXXTENTACION) - Noah Cyrus, XXXTENTACION. Меланхоличная, тягучая, она идеально подходила к напряжению, которое висело в воздухе.

- Выпей, если совсем недавно целовался, - сказал Ноа, улыбнулся, потянулся за бокалом и выпил.

Я взяла свой бокал - холодное стекло, терпкое вино - и выпила. Доган - за мной. Я посмотрела на Оди - она тоже выпила. Я улыбнулась. Единственный, кто не пил - Диего и Марьям.

Дальше на очереди задавал ситуацию Диего.

- Выпей, если влюблялся в того, кто тебя игнорировал.

Диего, Доган, Оди выпили. Я охнула. Музыка сменилась - Bathroom, Montell Fish.

Ситуация накалялась.

На очереди была я.

- Выпей, если когда-то желал кому-то из присутствующих зла - хотя бы на миг, - сказала я, глядя в стену напротив, чтобы не встречаться ни с чьими глазами.

Доган, Рубио, Марьям, Карл, Роберт, я и Оди выпили.

Теперь очередь Догана.

Он не спешил. Посмотрел на меня - долго, внимательно, будто ища что-то в моём лице. Потом сказал:

- Выпей, если тебе страшно, что кто-то узнает правду о тебе.

Словно под тематику, включилась песня - eyes don't lie, Isabel LaRosa.

Оди, я, Марьям выпили.

Доган бросил взгляд на меня. Я лишь усмехнулась - горько, чуть презрительно. Не ему. Себе.

На очереди Марьям.

- Выпей, если ты знаешь тайну о ком-то за столом, которая разрушит ему жизнь - и молчишь.

Я, Доган, Диего, Марьям выпили.

- Интересно, - засмеялась Текера, блеснув глазами. - Теперь моя очередь.

Она сделала драматическую паузу, обвела всех взглядом - и остановилась на мне.

- Выпей, если целовался с Алисией Рохас.

Текера, Доган, Карл и Оди выпили.

- Как тебе доедать за мной? - заговорил Браун, глядя на Догана с вызовом.

- Скорее, всё наоборот, чувак, - ответил Доган. Его голос был спокойным, но в нём чувствовался металл.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

- Выпейте те, кто трахался с кем-то из присутствующих, - бросил кто-то - кажется, Роберт.

Оди выпила. Карл выпил. Текера выпила.

Я и Доган смотрели на Карла.

- Доган, - сказал Карл, не отводя взгляда. - И я сейчас пью за то, что трахался с Рохас. А ты?

Злость закипела во мне - горячая, солёная, неудержимая. Я схватила бокал и выпила - залпом, не глотая, не чувствуя вкуса.

- А я пью за ситуацию, не связанную с тобой.

Диего широко открыл глаза. Музыка остановилась - кто-то выключил её, или она кончилась сама.

- Я вахуи... - прошептал он.

- А теперь пусть выпьет чёртов наркоман, который пожелал убить человека, - сказал Эдгар, достал сигарету и закурил прямо здесь, выпуская дым в потолок. - Ну давай, Карл.

- Ты перешёл грань, - ответил Браун, и его голос был тихим - слишком тихим. - Я завязал давно.

- Я скорее поверю в Санту, чем в бывшего наркомана, который и сейчас под дозой.

Карл открыл рот, чтобы ответить, но я опередила его.

- Пусть ещё выпьет, что трахался с моей лучшей подругой.

Я засмеялась - горько, надрывно, не потому, что было смешно, а потому, что больше не могла держать это в себе.

А потом встала с места.

Ноги тряслись, голова кружилась - то ли от вина, то ли от всего, что случилось сегодня. Я пошла прочь - подальше от них, от его взгляда, от её улыбки, от этой комнаты, которая вдруг стала душной, как склеп.

Я пошла к бассейну.

Стеклянные двери вели на задний двор - просторный, с подсветкой, с большим бассейном, вода в котором блестела, как чёрное зеркало. Я вышла на мокрую плитку - мои туфли скользили, но я держалась. Подошла к краю воды, глядя в тёмную глубину, в которой отражалось небо с звёздами и моё собственное искажённое лицо.

- Почему? - прошептала я. Не знаю, к кому. К ней? К нему? К себе?

Секунда времени - я не помнила, кто толкнул. Или я сама поскользнулась. Или чьи-то руки коснулись моей спины.

Я лечу.

Воздух свистит в ушах, ветер бьёт в лицо, белый пиджак развевается, как крылья.

Прямо в бассейн.

Вода встретила меня холодом - таким резким, таким неожиданным, что у меня перехватило дыхание. Она была везде - во рту, в ушах, в глазах. Тёмная, тяжёлая, она затягивала меня вниз, в свою чёрную глубину, где не было ничего - ни боли, ни предательства, ни памяти.

Я попыталась вынырнуть, но тело не слушалось - корсет намок и стал тяжёлым, пиджак облепил плечи, туфли тянули на дно.

Вода смыкалась над головой.

Она везде.

Она в моём рту - холодная, пресная, с привкусом металла и чего-то сладковатого, чего-то, что напоминает... кровь? Нет. Не кровь. Что-то другое. Что-то, что я не могу назвать, но оно знакомо.

Она в носу - обжигает, рвёт изнутри, вызывает кашель, который не может вырваться наружу. Я пытаюсь задержать дыхание, но лёгкие кричат, требуют воздуха, не понимая, что воздуха здесь нет.

Я задыхаюсь.

И тогда - воспоминание.

Оно разрывает настоящее на куски, бросая меня в прошлое - туда, где вода уже один раз чуть не забрала всё, что я любила.

Три года назад:

Я возвращаюсь домой после школы.

Рюкзак тяжёлый - куча учебников, которые я так и не открыла на уроках, но пообещала себе прочитать дома. Обещания, которые никогда не выполняются. На мне школьная форма - юбка, белая блуза, жилетка, которая мне велика. Мама говорит, что я ещё вырасту. Но я не хочу расти.

- Я дома! - кричу я, закрывая за собой дверь.

Тишина.

Никто не отвечает. Только часы на стене тикают - тихо, монотонно, будто отсчитывают время до чего-то, чего я ещё не знаю.

- Папа? - зову я. Никто не отвечает. - Мама?

Мама на работе. Она всегда на работе. Она старается, она тянет бизнес отца, хотя никто не верит, что она справится. Но я верю. Я всегда верила.

А папа... папа, наверное, задремал перед телевизором. Он часто дремлет днём - его лекарства делают его сонным. Доктор сказал, что это нормально. Что организм восстанавливается. Что всё будет хорошо.

Я поднимаюсь на второй этаж. Лестница скрипит - каждая ступенька знакома, каждый звук, каждая трещина в дереве. Я знаю этот дом, как своё тело.

- Папа? - зову снова. Тишина.

Я захожу в его кабинет - пусто. Захожу в спальню - кровать застелена, шторы задёрнуты. Даже не помята.

Неужели он на улице? Он боялся. Боялся людей, боялся вопросов, боялся сочувственных взглядов, которые говорили: "бедняга, как он ещё жив?"

Я подхожу к окну и вижу его.

В бассейне.

Он плавает. Он не плавал месяцами - врачи запретили. Но сегодня, наверное, решил...

Я спускаюсь вниз. Бегу.

Мои кроссовки скользят по мокрой плитке, но я не падаю. Я бегу к краю бассейна, к нему, к папе, который...

Он не плавает.

Он плавает лицом вниз.

Неподвижно.

- Папа? - мой голос дрожит. - Папа, это не смешно.

Мигель не отвечает. Его руки раскинуты в стороны, пальцы слегка согнуты, будто пытался за что-то ухватиться. Его любимая рубашка - голубая, в мелкую клетку - надулась на спине, как парус. Его волосы струятся в воде, как водоросли - тёмные, седые на висках, которые он так и не покрасил.

- Папа! - кричу.

Он не шевелится.

Вода легонько покачивает его - туда-сюда, туда-сюда, будто колыбель, будто мать, которая убаюкивает дитя. Она не хочет отдавать его. Она ласкает его, держит, не пускает.

Я прыгаю.

Я даже не думаю. Не разуваюсь. Не снимаю форму. Я просто - падаю в воду.

Холод. Такой холод, что перехватывает дыхание. Вода заливается в глаза, в уши, в рот. Я кашляю, задыхаюсь, но я не сдаюсь.

Он рядом. Я цепляюсь за него - за его руку, холодную, тяжёлую, чужую. Это не рука папы, который держал меня, когда я училась ездить на велосипеде. Это не рука папы, который гладил меня по голове перед сном.

Это рука мертвеца.

- Нет, - шепчу я. - Нет, нет, нет.

Я тащу его. Вода сопротивляется - она не хочет отдавать. Она держит его за ноги, за рубашку, за волосы. Но я сильнее. Я должна быть сильнее.

- Давай, папа, - говорю я, задыхаясь от слёз и воды. - Давай, пожалуйста. Не оставляй меня. Не оставляй маму. Не оставляй Меган.

Я тащу. Сантиметр за сантиметром. Дюйм за дюймом. Мои пальцы скользят по его мокрой коже, но я держусь. Я вцепилась в его воротник и тащу, тащу, тащу.

- Папа, ты обещал, - плачу. - Ты обещал, что будешь рядом. Ты обещал, что научишь меня рисовать маслом. Ты обещал, что мы поедем в Париж, когда я закончу школу. Ты обещал!

Он не отвечает.

Я вытаскиваю его на бортик. Тяжело. Невыносимо тяжело. Я вылезаю сама - дрожащая, мокрая, с распущенными волосами, которые облепили лицо.

Я смотрю на него.

Он лежит на плитке - бледный, синий, мокрый. Его глаза открыты - смотрят куда-то в потолок, прозрачные, пустые. Из его рта вытекает вода - медленно, тонкой струйкой, будто он ещё дышит, но я знаю - нет.

- Папа, - шепчу я, касаясь его щеки. Она холодная. Ледяная. - Папа, пожалуйста. Пожалуйста, не уходи.

Я трясу его за плечи. Он не шевелится.

- Папа! - кричу я. - Ты не можешь! Ты не можешь просто... взять и уйти! Ты же обещал! Обещал!

Я бью его по щекам - слабо, по-детски. Он не реагирует.

Я наклоняюсь к нему, прижимаю ухо к его груди. Тишина. Только вода плещется в бассейне - равнодушная, спокойная, победная.

- Нет, - шепчу я. - Нет. Нет. Нет.

Я сажусь рядом с ним. Беру его руку - холодную, неподвижную - и прижимаю к своей щеке.

- Я тебя люблю. Я тебя очень люблю. Ты знаешь?

Он не отвечает.

Я закрываю глаза. Слёзы текут по щекам, смешиваясь с водой с моих волос.

- Я никогда не прощу тебе, что ты ушёл, - шепчу я. - Никогда.

Но я лгу. Я прощу. Если он проснётся. Если он откроет глаза и улыбнётся. Если он скажет: "Это была шутка, дочка. Я просто шутил".

Он не открывает глаза.

Мама приехала через двадцать минут.

Я сидела рядом с ним, обнимая его холодное тело, и не плакала. Слёзы кончились. Осталась только пустота.

- Mi amor, - прошептала мама, падая на колени рядом со мной. - Mi amor, что случилось?

Мама закричала. Я никогда не слышала, чтобы она так кричала. Это был не крик - это было завывание. Изгнание души, которая не хотела верить.

"Он поскользнулся, - сказали они потом. - Несчастный случай".

Я никогда не верила в это.

Настоящее:

Я задыхаюсь.

Снова.

Я не хочу умирать.

Я не хочу, чтобы меня нашли на дне с распахнутыми глазами - как его.

Я не хочу, чтобы мама снова кричала.

Руки - вверх, к поверхности. Пальцы растопырены - возможно, кто-то увидит? Возможно, кто-то заметит мою руку, бьющую по воде? Возможно, кто-то прыгнет за мной?

Ноги - толкают воду, но туфли тяжёлые, штаны намокли и тянут вниз, корсет душит. Я не могу дышать. Я не могу плыть.

- Помогите, - шепчу я, но из моих губ выходят только пузырьки. Они поднимаются вверх, лопаются на поверхности, и я смотрю на них, как на последнюю надежду.

Никто не приходит.

Я иду ко дну.

Медленно. Тяжело. Моё тело больше не принадлежит мне - оно становится частью воды, подчиняется ей, плывёт туда, куда она хочет.

Я перестаю бороться.

Силы кончаются.

И в последний миг, когда сознание уже начинает угасать, я слышу голос. Крик. Чей-то панический, надорванный крик, который пробивается сквозь воду.

- Сия!