глава 17
{'~Роберт Хайнлайн —"«Любовь — это когда счастье другого человека является необходимым условием твоего собственного счастья»..".~'}
{¡|— Алисия Рохас. !|}
Я медленно, почти неслышно для самой себя, повернула голову к окну. Шея слегка затекла от того, как долго я сидела неподвижно, но сейчас это не имело никакого значения.
За стеклом, в своей серо-свинцовой вселенной, жил дождь.
Он падал не так, как обычно бывает осенью — не теми раздражающими косыми нитями, что ветер швыряет в лицо, словно мелкие плети. Нет. Сегодня капли летели прямолинейно. Строго сверху вниз. Сурово. Почти покорно. Они разбивались о подоконник, о грязный асфальт, о крыши припаркованных машин, и каждый такой удар был маленьким, но чётким звуком. Тишина между ними становилась всё короче, пока не слилась в единый влажный ритм.
На улице стоял тот особенный дождь, который бывает либо ранней весной, когда земля ещё пахнет талым снегом, либо в самом конце сентября, когда природа вдруг вспоминает, что так и не отдала весенний долг.
Я смотрела, как одна капля, чуть крупнее других, медленно стекает по стеклу, оставляя за собой прозрачный след — будто кто-то невидимый рисует карту несуществующей страны. И почему-то именно сейчас я поймала себя на мысли: через миг должен грянуть гром.
Он всегда приходит именно так. Сначала дождь — послушный, правильный, почти ласковый. А потом — удар. Такой сильный, что кажется — небо раскалывается пополам.
Но грома всё не было.
И эта тишина, это напряжение перед невидимым ударом заставили меня ощутить странное — будто время сбилось с ритма. Словно сейчас не конец сентября, когда листья уже пожелтели и пахнет сыростью и школьными коридорами. А апрель. С его бешеными ливнями, первыми тёплыми грозами, с тем предчувствием чего-то нового, что вот-вот должно случиться.
Я замерла.
Я тогда была совсем маленькой. Настолько, что мир ещё не вмещался в мои ладони — он был слишком большим, слишком громким, слишком непредсказуемым. И когда ночью начиналась гроза, весь этот мир превращался в сплошной бой. Без правил. Без перерыва.
Моя кровать стояла у стены, прямо под окном. И я помню, как дрожало одеяло, которое я натягивала до самого подбородка. Помню, как мои пальцы — холодные, липкие от страха — вцеплялись в край простыни, будто она могла меня спасти. За окном бесновалось. Вспыхивало белым — настолько ярко, что даже сквозь закрытые веки внутрь проникал свет. А потом, через миг, гремело. Так сильно, что вибрировало стекло, пол, мои собственные кости.
Один. Два. Три.
Я считала секунды между вспышкой и ударом. Каждый раз надеясь, что следующего — не случится. Но он случался. Каждый раз. И каждый раз — ближе.
Я не плакала. Плакать было бесполезно. Слёзы не останавливают грозу. Я просто лежала, съежившись в комок, и ждала, когда этот кошмар закончится.
А потом услышала шаги.
Не громкие. Не торопливые. Уверенные. Знакомые до последнего скрипа половицы. Они приближались коридором — медленнее, чем обычно, будто человек знал, что я слышу и жду. Дверь моей комнаты открылась без скрипа — отец всегда смазывал петли, потому что знал: я просыпаюсь от малейшего звука.
Он не включал свет.
В темноте я сначала увидела лишь силуэт — высокий, широкий в плечах, немного размытый из-за того, что глаза ещё не привыкли к темноте. Но потом снова вспыхнула молния, и на одно мгновение комната осветилась белым — и я увидела его лицо. Спокойное. Слегка уставшее. С теми мелкими морщинками у глаз, которые появлялись, когда он улыбался. Сейчас он не улыбался. Но и не волновался.
Рохас вошёл так, будто ничего необычного не происходило. Будто за окном не рушился мир, а просто шёл обычный дождь.
— Не спится? — спросил тихо.
Я не ответила. Не потому, что не хотела. Просто горло сжалось в тугой узел, и единственное, что я могла издать, — это едва слышное всхлипывание.
Отец не стал спрашивать второй раз. Он просто подошёл к моей кровати, сел на край — осторожно, чтобы не смять одеяло, — и положил свою большую тёплую ладонь мне на голову. Его рука была тяжёлой. Но это был приятный вес. Тот, что держит тебя на земле, когда кажется, что тебя вот-вот подбросит вверх от очередного удара.
— Грома бояться не надо, — сказал он просто. Не поучительно. Не свысока. Просто — как факт. Как то, что трава зелёная, а вода жидкая.
— Но он... — начала я, и мой голос прозвучал тонко и надломленно. — Он такой громкий. Будто что-то падает.
Отец слегка улыбнулся — я почувствовала это по тому, как его пальцы чуть сжали мои волосы.
— Знаешь, что такое гром? — спросил он. — Это просто облака ссорятся. Иногда они громко говорят. Или... Представь, что небо — это огромный барабан. А облака — барабанные палочки. Они просто играют свою музыку. Громкую, да. Но это же музыка. От музыки не умирают.
— А молния? — шепчу.
— Молния — это вспышка света, — улыбается, и я вижу его улыбку даже в темноте. — Фейерверк. Ты любишь фейерверки?
Я киваю. Люблю.
— Вот представь, что кто-то запускает фейерверки прямо за окном. Очень высоко. Очень ярко. Но они не упадут на крышу, потому что облака держат их.
Вспыхнула очередная молния. Я вздрогнула — невольно, всем телом. Но отцовская рука не дернулась. Она осталась там, где и была.
— Давай считать вместе, — предложил он. — Не до удара. А после. Сколько секунд пройдёт, пока он придёт. И с каждым разом будет понятно — чем дальше, тем тише.
Я не понимала тогда физики. Не знала ничего о скорости света и звука. Но я поверила ему. Потому что когда отец говорил — всё становилось правдой.
Мы считали той ночью. Вместе. Его большой палец медленно гладил мой висок, и я чувствовала, как страх отпускает — не сразу, не полностью, но с каждой новой вспышкой, с каждым новым «один, два, три...» он становился меньше.
— Видишь? — сказал отец, когда гроза начала отдаляться. — Он уходит прочь. Он всегда уходит прочь. А ты остаёшься. Ты сильнее грозы, дочка. Сильнее всего. Запомни это.
— А если очень страшно? — спрашиваю тихо.
— Тогда ты скажешь себе: «Я — дочь своего отца. А он не боится ничего. Значит, и я не буду».
Теперь я ждала грома.
Я ждала его почти с нетерпением.
Потому что где-то там, в грохоте и белых вспышках, я всё ещё слышу отцовский голос. Это единственный шанс почувствовать себя живой.
Не знаю, сколько времени я просидела так, приклеившись взглядом к мокрому стеклу. Секунды? Минуты? Возможно, целая вечность. В этих прямолинейных каплях, в этом ожидании грома, который почему-то не приходил, было что-то гипнотическое. Мир за окном сузился до размеров одного стекла, а внутри аудитории время будто остановилось.
Я не слышала ничего — ни скрипа мела, ни тихих голосов однокурсников, ни монотонного голоса преподавателя. Не чувствовала, как затекли пальцы, лежавшие на парте. Не замечала, как тяжело дышат легкие. Я просто была.
Звук звонка вывел меня из транса. Словно из гипноза. Я сложила свои вещи в сумку и вышла из аудитории, украдкой бросая взгляд на Догана. Он не смотрел на меня, словно меня и не существовало. Что ж, я рада. Правда, наконец-то спокойные дни.
— Чёрт, — прошептала я сама себе, моргая.
Главное — не задерживаться.
Я снова взглянула на Эдгара.
Его профиль чётко вырисовывался на фоне серого неба: острая линия челюсти, чуть небрежно зачесанные волосы. Он что-то писал в телефоне — большие пальцы быстро бегали по экрану. Не поднимал головы. Не смотрел в мою сторону.
Даже когда я замерла на полшага, ожидая — сама не знаю чего. Может, случайного взгляда. Может, того, что он почувствует мое присутствие, как чувствовал когда-то. Может, просто увидит, что я ухожу.
Ничего.
Брюнет не смотрел на меня. Словно меня не существовало. Словно я была пустым местом, предметом мебели, тенью, не достойной даже автоматического взгляда.
И знаете что?
Я почувствовала облегчение.
Настоящее. Глубокое. Такое, что почти закружило голову.
Я рада. Правда рада. Наконец-то спокойные дни. Никаких тебе сцен, никаких взглядов, от которых хочется краснеть, никаких разговоров, после которых ничего не хочется, кроме как спрятаться под одеяло. Просто — пустота. Просто — меня нет. И это прекрасно.
Я толкнула дверь аудитории, вышла в коридор, и только тогда позволила себе выдохнуть. Медленно. Глубоко. Так, будто всё это время не дышала.
Коридор уже почти опустел — такая волна после пар, когда все либо убегают на обед, либо прячутся в библиотеке, либо просто исчезают по своим делам, оставляя после себя лишь эхо шагов и запах дешёвого кофе из автомата. Я шла не спеша, пальцы сами нашли знакомый поворот, знакомый ряд шкафчиков. Мой был двадцать третий — посередине, с чуть отклеившейся наклейкой в виде солнца, которую я прилепила ещё в начале первого курса. Тогда мне казалось, что это круто.
Я вставила ключ, провернула — механизм щелкнул послушно, без привычного скрипа. Дверца открылась внутрь, открывая беспорядок, который я называла «организованным хаосом»: смятая куртка на крючке, пара тетрадей, которые вот-вот должны были выпасть, старая пачка жевательной резинки. Я положила учебники на верхнюю полку — и уже собралась закрыть дверцу, когда услышала звук.
Щелчок.
Рядом.
Так близко, что я почувствовала вибрацию металла сквозь собственные пальцы.
Кто-то открыл шкафчик, стоящий слева от моего. Тот самый, который был пустым весь прошлый месяц — я замечала, потому что он постоянно оставался незапертым, и его дверца иногда бряцала от сквозняка. А теперь щелкнул замок, ржавые петли тихо застонали, и я увидела её.
Текеру.
Она стояла так близко, что я могла разглядеть мелкую родинку на щеке — то ли веснушку, то ли засохшую краску, — и тонкий шрам на левой брови, который делал лицо немного асимметричным.
Она не сразу заметила меня. Или делала вид, что не замечает. Её пальцы — длинные, с обкусанными ногтями, в нескольких серебряных колечках — перебирали содержимое шкафчика: какая-то косметика, пачка сигарет, маленький пузырек чего-то, что могло быть духами, а могло быть и чем-то покрепче. Девушка жевала жвачку. Громко. С тем характерным щелканьем, которое должно было вывести из себя даже глухого.
Я не знаю, зачем я заговорила первой. Наверное, сказалось то странное облегчение после аудитории, та иллюзия, что мир наконец решил дать мне передышку. Или просто сработала привычка быть вежливой — та глупая привычка, которую мне привили с детства и которой я никак не могла избавиться.
— Привет, — произнесла я. Голос вышел ровным, почти дружелюбным. — Помнишь меня? Я Алисия.
Текера медленно перевела на меня взгляд. Её глаза — светло-карие, почти янтарные, с длинными, но редкими ресницами — скользнули по моему лицу так же, как по только что извлеченным вещам. Оценивающе. Неторопливо. Будто я была товаром на витрине, который она не собиралась покупать.
Жвачка щелкнула у неё во рту ещё раз.
— Ага, — бросила зеленоволосая, даже не пытаясь скрыть безразличие. Потом отвела взгляд и продолжила копаться в своем шкафчике. — Только я не общаюсь с куклами Догана или куклами его дружка Брауна.
Она вытащила пачку сигарет, постучала ею по ладони, открыла.
— А ты — одна из них. — Щелчок — жвачка. — Причём, в двух экземплярах.
И тут девушка улыбнулась. Не широтой. Не добротой. А той особенной кривой улыбкой, которая означает: «Я сказала то, что думаю, и мне плевать, как ты это проглотишь».
— Поэтому adiós, — бросила она, закрывая шкафчик.
И вот тут что-то щелкнуло во мне.
Я не помню, когда моя рука успела протянуться. Но прежде чем дверца шкафчика закрылась до конца, я сжала её запястье. Крепко. Так, что косточки хрустнули. Текера замерла. Её глаза округлились — на миг, лишь на миг, прежде чем туда вернулась привычная маска презрения.
Я смотрела на неё. И чувствовала, как где-то глубоко в груди поднимается что-то горячее, что-то, что я долго держала на привязи. Осторожность. Страх быть слишком громкой. Привычка глотать обиды, чтобы не раскачивать лодку.
С меня довольно.
К черту все правила и статусы. Я не позволю говорить о себе в подобном тоне.
— Во-первых, — сказала я, чётко отделяя каждое слово, — я хочу сказать, что я не являюсь куклой того или иного. Ни Догана. Ни Брауна. Никого.
Текера дернула рукой, но я не отпустила. Наоборот — мои пальцы сжались ещё крепче. Она скривилась, но не вскрикнула.
— Во-вторых, — продолжила я, глядя ей прямо в глаза. — Собирать сплетни ты умеешь, молодец. Серьёзно. Талант. Но что касается того, чтобы сделать собственный вывод? Ты целуешься с девушкой, а потом называешь её куклой в руках двух друзей.
Лицо девушки изменилось. Чуть заметно. Где-то в уголках губ, в едва заметном напряжении челюсти.
— Возможно, ты не справляешься с теми, кто убегает от тебя к твоим друзьям? — выпалила я.
Тишина.
Текера подняла брови. Впервые за этот разговор — по-настоящему. Не притворно, не театрально. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто до этого момента перед ней стояла не человек, а картонная фигура, которую можно толкнуть и забыть. А теперь картонка вдруг заговорила. И укусила.
Но долго она не молчала.
Жвачка щелкнула снова — теперь медленнее, почти лениво. Текера наклонила голову набок, и на её лице появилась та же кривая улыбка, но теперь в ней было что-то другое. Не презрение. Может быть, даже уважение. Извращенное, грязное, но — уважение.
— Мне достаточно похер, с кем кто спит после меня, — каждое слово падало, как камень. — Я не тусуюсь с теми, кто трахается с людьми в моей компашке. Такие правила, perra.
Это слово она произнесла с особым удовольствием — растягивая «р», смакуя его, словно дорогой напиток.
— Поэтому, извини за присутствие адекватного человека в твоей жалкой жизни. — Она дёрнула рукой, и на этот раз я отпустила. Дальше держать нет смысла. — Это всё, или есть ещё что-то добавить?
Я открыла рот. Не знаю, что я собиралась сказать. Может, что-то такое, что уже нельзя было бы забрать назад. Может, просто выдохнуть. Но я не успела.
Потому что голос из-за спины прозвучал раньше.
Громкий. Холодный. Такой, что любой глухой мог бы догадаться — это Доган.
— Текера, — сказал брюнет, и одно это имя прозвучало как приговор. — Попроси прощения.
Я не обернулась. Не могла. Мои плечи одеревенели, а шея отказалась поворачиваться. Но я почувствовала его присутствие — тяжёлое, почти физическое. Он стоял где-то позади, и воздух вокруг стал гуще.
— Что? — Текера уставилась на него, и в её голосе впервые промелькнуло что-то, похожее на настоящее удивление. — Я? Ты охренел?
Доган не ответил. Не повысил голоса. Но тишина после его слов была такой плотной, что можно было резать ножом.
— Немедленно, — добавил Эдгар.
Я не слышала, как парень подошел. Но теперь он был где-то рядом — слева, почти у моего плеча. Его голос был тише, но не менее настойчивым.
Текера закусила губу. Её лицо менялось на глазах — от злости к удивлению, от удивления к чему-то, что походило на страх. Она перевела взгляд на Догана. Потом на меня. Потом снова на Догана.
— Прости, — выдавила. Слово прозвучало так, будто она выплевывала вишневую косточку — мерзкую, горькую, ненужную.
Эдгар подошёл ближе. Я не слышала, что он шепнул Текере — только увидела, как ее лицо сначала нахмурилось, а потом... выдавило улыбку. Фальшивую. Натянутую. Такую, что не коснулась глаз.
— Прости меня, Алисия Рохас, — сказала Текера, и теперь голос звучал иначе. Тихий. Скованный. Каждое слово давалось с трудом. — Мне очень жаль, что я наговорила тебе из-за недостатка наркотиков в моём организме.
Пауза.
Девушка перевела взгляд на Догана. В глазах промелькнуло что-то такое, чего я не ожидала увидеть: усталость. Не агрессия, не злость. Настоящая, глубокая усталость.
— Всё? — спросила зеленоволосая. — Или мне ещё встать на колени?
Я затаила дыхание. В голосе было столько яда, что его хватило бы на целую аудиторию. Но Доган даже не вздрогнул. Его лицо осталось каменным — никакой эмоции, никакого движения. Он просто сделал шаг вперед и положил свою руку ей на плечо.
Этот жест мог бы показаться дружеским. Даже нежным. Но я видела, как напряглась Текера под его ладонью. Как её плечо чуть заметно опустилось — то ли от облегчения, то ли от покорности.
— Хотелось бы, но нет, — сказал Доган. Голос — ровный, спокойный. — Свободна.
Текера не ждала больше. Она вырвалась — резко, будто плечо пекло огнём, — развернулась и пошла. Шаги отдавались в пустом коридоре: быстрые, тяжёлые, злые. Она не оглянулась. И я её не виню.
Прислонившись спиной к своему шкафчику, я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
Я должна была поблагодарить его?
Слово вертелось на языке — лёгкое, простое, вежливое. «Спасибо». Всего семь букв. Но оно застряло где-то между зубов, потому что он сам говорил подобные вещи. Он сам смотрел на меня свысока. Он сам называл меня...
Я проглотила. Сухо. Больно.
Эдгар прошёл мимо меня — так близко, что я почувствовала движение воздуха. Он даже не посмотрел в мою сторону. Ни единого взгляда. Ни единого кивка. Будто меня не существовало. Снова.
Но позади него остался шлейф — его запах. Горьковатый, древесный, с легкой нотой дыма и чего-то еще, что я не могла определить. То, что когда-то заставляло мое сердце биться быстрее. А теперь — просто напоминание.
Напоминание о том, что некоторые люди оставляют след, даже когда уходят.
Я выдохнула.
И закрыла свой шкафчик.
Двери колледжа вытолкнули меня наружу вместе с тёплым, тяжёлым воздухом, который пах мокрым бетоном и осенью. Дождь не прекратился — он просто немного изменил характер: теперь капли падали не так прямолинейно, как казалось из аудитории, а с лёгкой косинкой, будто ветер устал дуть ровно и решил немного поиграть. Они били в лицо мелкими, холодными укусами, и я на мгновение зажмурилась, позволяя этому ощущению смыть остатки той сцены у шкафчиков.
Текера. Её слова. Её вынужденное извинение.
Нет. Не думай. Не сейчас.
Я натянула капюшон — тонкая ткань куртки мгновенно намокла, но хоть как-то защищала волосы, — и двинулась к выходу с территории. Асфальт блестел, как чёрное стекло, и в каждой луже отражалось серое небо.
Я остановилась под маленьким навесом у входа — место, где обычно курили студенты, но сейчас здесь было пусто.
Моя рука сама потянулась к карману. Пальцы нащупали телефон — холодный, скользкий от влаги, которая успела просочиться сквозь ткань. Я вытащила его, провела большим пальцем по экрану, разблокировала.
Контакт «Диего».
Я смотрела на его имя секунд пять, наверное. Под ним всегда была его смешная фотография — как он показывает язык в объектив, держа в руках чашку кофе.
Нажала вызов.
Гудки пошли долгие, тяжелые. Один. Второй. Третий. Я уже почти решила, что он не ответит — наверняка занят, на переговорах, там, где телефоны либо выключены, либо лежат на столе экраном вниз, чтобы ничего не отвлекало. Но на четвертом гудке трубку подняли.
И вместо знакомого, теплого «Ведьмочка, привет, что случилось?» я услышала другой голос.
Женский.
Спокойный. Уверенный. С той особенной интонацией, которая бывает у людей, привыкших отвечать на чужие звонки. Например, мобильные операторы.
— Диего сейчас на переговорах, — сказала девушка, и каждое слово прозвучало так чётко, будто читала с листа. — Телефон оставил мне, чтобы в случае твоего звонка я тебе это сообщила.
Я замерла.
В голове щелкнуло — медленно, как ржавый механизм, который не хотел проворачиваться. Телефон оставил ей. Не просто оставил, а с инструкцией: если позвоню я, она должна ответить. Он подумал об этом заранее. Рубрио предвидел, что я могу позвонить.
Голос в трубке продолжал:
— Потому что...
И тут я узнала его.
Марьям.
Я не знала, стоит ли ревновать. И вообще имею ли на это право. Диего был моим другом — настоящим, не тем, кто говорит «давай встретимся», а потом исчезает на месяц. Он всегда отвечал на сообщения. Всегда помнил о днях рождения. И когда мне было плохо, он мог приехать в два часа ночи с шоколадкой и дурацкими шутками. Но у него была своя жизнь. И в этой жизни была она.
Я не завидовала. Правда. Мне просто стало немного одиноко в этот миг. И она действительно прекрасна. Если будет выбор между счастьем Диего с Марьям и моим эго, то выбор падёт на их общее счастье.
— ...я не читаю сообщения заранее, — дополнила я, заканчивая её фразу.
В трубке настала пауза. Потом Марьям тихо, почти одобрительно, сказала:
— Именно так.
И в этом «именно так» было что-то настолько тёплое, что я даже удивилась. Не холодная вежливость. Не усталое «что тебе нужно».
— Если тебя нужно куда-то отвезти или забрать, — продолжила Марьям, — я это могу сделать.
Я задумалась. Это было неожиданно — не то чтобы мы были близки. Мы вообще почти не общались. Но в её голосе не было фальши. Она действительно была готова приехать. Просто потому, что Диего попросил. Или потому, что считала это правильным.
Я почувствовала, как напряжение в плечах немного отпускает.
— Было бы супер.
— Тогда жди минутку.
И она сбросила вызов.
Я опустила телефон и прислонилась спиной к холодной стене. Капли дождя продолжали падать, разбиваясь об асфальт в своем вечном, успокаивающем ритме. Под навес залетел ветер — влажный, резкий, он принёс с собой запах мокрых листьев и бензина.
Почему я не могу просто, чёрт возьми, вызвать такси и поехать? Здесь недалеко. Я могла бы пройтись пешком — двадцать минут, не больше. Но нет. Зачем-то надо дёргать людей, втягивать их в свои маленькие проблемы, делать из мухи слона.
На самом деле я не люблю такси. Не из-за денег. Не из-за того, что водители часто говорят слишком много или слишком мало. А потому, что иногда становится страшно. Садиться в машину к незнакомцу, доверять ему своё тело, своё время, свою безопасность. Как-то я прочитала историю в новостях — девушка села в такси, а вышла из неё... нет, не думай. Не сегодня.
Поэтому да. Пусть кто-то приедет. Пусть Марьям, с которой я почти не знакома. Потому что это безопаснее. Потому что это — часть того странного круга, который называется «люди, которым я могу позвонить».
Телефон завибрировал в руке. Я глянула на экран — входящий звонок с того же номера.
— Я всё решила, — сказала Марьям, когда я подняла трубку. Её голос звучал чуть быстрее, чем раньше, будто она решала несколько дел одновременно. — Тебя заберёт Эдгар.
Мир вокруг меня остановился.
— Он сказал, что без вопросов, — продолжала Марьям, не замечая, а может, и игнорируя ту тишину, которая образовалась на моей стороне линии. — Особенно когда это прошу я и его друг.
Эдгар.
Не Марьям. Не Диего. Эдгар.
— Подожди, — мой голос прозвучал хрипло, словно я проглотила наждак. — Что?
Пауза. Я чувствовала, как Марьям ждет.
— Нет, — сказала я, набирая воздух в легкие. — Извини. Я пойду пешком.
— Не советую спешить с выводами, — раздался голос сбоку.
Я опустила руку с телефоном и медленно повернула голову.
Доган стоял в трёх шагах от меня, прислонившись к стене с другой стороны входа. Он смотрел на меня.
И в этом взгляде не было ничего хорошего.
Я закрыла глаза. Крепко. Так, что перед глазами заплясали золотые искры.
Весь этот мир — против меня. Каждая попытка убежать, каждый шаг в сторону, каждое «нет» — всё возвращалось назад, как бумеранг, и било прямо в лицо.
Ладно.
Ладно.
Пусть.
Одно мгновение — и телефон исчез из моей ладони. Я даже не почувствовала, как он это сделал; просто пальцы вдруг стали пустыми, а в воздухе осталось лёгкое движение — тёплое, быстрое, почти неуловимое. Доган стоял теперь ближе — настолько, что я почувствовала его тепло сквозь мокрую ткань своей куртки. Не смотрел на меня. Он смотрел на экран моего телефона, держа его так, будто это была его собственная вещь.
Его большой палец скользнул по экрану — одно чёткое, уверенное движение.
Щелчок.
Вызов сброшен.
Тишина в трубке оборвалась вместе с гудками, и на миг мне показалось, что я слышу, как где-то далеко Марьям говорит: «Алло? Алисия?»
Доган поднял телефон перед моим лицом. Вот так — просто держал его в воздухе, между нами, будто маленький экран мог быть щитом или же оружием. Я смотрела на своё отражение в тёмном стекле — размытое, с капюшоном, надвинутым на глаза, с мокрыми прядями волос, прилипшими к щекам. Я выглядела уставшей. И растерянной. И это меня разозлило.
— Забери.
Мои пальцы дрожали, когда я забирала телефон. Он был тёплым после его рук — эта мысль почему-то вызывала у меня отвращение. Я спрятала его в карман, глубоко, почти на самое дно, и сжала там в кулак, будто это могло меня защитить.
Только тогда я заметила его левую руку.
Ключи.
Он держал их так небрежно, будто они всегда были там — несколько серебристых пластинок на простом металлическом кольце, без каких-либо брелоков или украшений. Ключи от машины. Я узнала эту связку — видела её в его руках сто раз, наверное. Она всегда появлялась вместе с ним, когда собирался куда-то ехать.
Значит, Марьям не шутила. Он действительно собирался меня везти.
— Пошли, — бросил Доган, даже не спрашивая.
Он уже сделал шаг в сторону парковки, когда я опомнилась. Моё тело вдруг наполнилось чем-то горячим — не гневом даже, а чем-то более глубоким, инстинктивным. Желанием не подчиняться. Желанием доказать, что я не пойду туда, куда меня толкают.
— Во-первых, я с тобой не пойду.
Доган остановился. Не обернулся. Просто замер на полшага, и эта неподвижность была хуже любого жеста.
— Во-вторых, — продолжила я, чувствуя, как капли дождя бьют мне в лицо, потому что капюшон съехал набок, — на улице дождь.
Последнее слово прозвучало почти как оправдание. Я сама это услышала. Будто это могло быть аргументом. Будто он не знал, что идёт дождь. Будто мы оба не стояли под навесом, наблюдая, как вода заливает парковку.
Доган повернулся.
Так медленно, что я успела сосчитать каждую секунду, каждый миллиметр, на который он разворачивал своё тело. Его лицо не выражало ничего — ни злости, ни раздражения, ни даже той холодной безразличности, которую я видела в аудитории. Оно было пустым. И эта пустота пугала больше, чем любая эмоция.
Он сделал шаг ко мне.
Потом ещё один.
Я не отступила. Не могла. Мои ноги будто приросли к мокрой плитке, а спина уперлась в холодную стену. Я оказалась в ловушке — между бетоном и ним. И он знал это.
Я не помню, как всё случилось.
Одно мгновение — стоял в шаге от меня, а в следующем — мир перевернулся. Земля исчезла из-под ног. Моё тело оказалось в воздухе, перекинутым через его плечо, как мешок с картошкой. Его рука — держала меня под коленями, не давая упасть, но и не заботясь о том, удобно ли мне.
— Отпусти! — закричала я.
Мои кулаки забили по его спине. По плечам. По всему, до чего могли дотянуться пальцы. Но он даже не вздрогнул. Его мышцы были твёрдыми, как камень, а мои удары — не больше чем прикосновение насекомого.
— Придурок! — голос срывался, но я не могла остановиться. — Конченый псих! Иди к чёрту!
— Куда ещё идти? — спросил Эд. Спокойно. Почти скучающе.
— В задницу! — выпалила я, не думая.
И тогда я почувствовала это.
Смешок.
Тихий. Короткий. Почти неслышный сквозь шум дождя. Но он был. Он смеялся.
— Это приглашение? — голос — всё ещё ровный, но теперь в нем появилась какая-то новая нотка. Игривая. — Или, возможно, предложение?
Я замерла.
Кровь прилила к лицу — то ли от ярости, то ли от стыда. Его слова повисли в воздухе, мокрые и липкие, как дождевая вода. Я сжала зубы так сильно, что заныли виски.
— Ты — конченый эксгибиционист, — выдохнула я. — Вот что.
— Я не дрочу публично, — ответил брюнет, и в его голосе не было и тени смущения.
— Фу!
Это вылетело само собой — что-то детское, беспомощное. Я почувствовала себя маленькой девочкой, которая не знает слов достаточно острых, чтобы ранить взрослого. И это было самое худшее ощущение.
Доган вдруг остановился. Я не видела, куда он идёт — лишь мокрый асфальт внизу и его спину перед глазами. Но я почувствовала, что мы на парковке. Запах бензина и мокрого металла. Где-то рядом щелкнул замок — машина открылась.
— Я не понимаю, какого чёрта ты это вытворяешь, — сказал Доган, и теперь в его голосе появилось что-то новое. Усталость? Раздражение? Я не могла разобрать. — Я выполняю просьбу своей сестры.
Сестры.
Марьям.
Да, она была его сестрой. Я забыла об этом — или, может, намеренно вытеснила из головы. Диего «встречался» с Марьям, Марьям была сестрой Догана. Значит, Диего был другом Догана. А я — подругой Диего. И этот круг замыкался на мне, тугой, душный, неразрывный.
— Поэтому, пожалуйста, — продолжил он, наклоняясь, чтобы открыть дверь, — сегодня именно Доганы решают твои чёртовы проблемы.
И он опустил меня на сиденье.
Не бросил. Не уронил. Именно опустил — осторожно, почти заботливо, что контрастировало со всем, что было до этого. Моя задница коснулась кожаного сиденья, спина — спинки, и я оказалась на переднем пассажирском месте, как обычный человек, которого просто подвезли. Будто за секунду до этого меня не несли по парковке, как игрушку.
Дверь закрылась с глухим, тяжёлым звуком.
Я сидела, глядя перед собой. Мои ладони дрожали на коленях. Волосы слиплись в мокрые пряди, вода стекала по шее за воротник, но я не чувствовала холода. Только пульс в висках. Только дикое желание открыть дверь и выбежать прочь.
Но прежде чем я успела потянуться к ручке, Доган обошёл машину.
Я следила за ним через мокрое стекло — его фигура, высокая и тёмная, двигалась плавно, не спеша. Он не обращал внимания на дождь. Его куртка уже промокла, но он, казалось, этого даже не замечал. Или ему было всё равно.
Он сел за руль.
Щелчок.
Двери заблокированы.
Я дёрнула ручку — бесполезно. Он нажал кнопку блокировки раньше, чем я успела среагировать. Потом провернул ключ в замке зажигания — двигатель ожил с низким, уверенным рыком. Печка включилась почти сразу, потянув в салон тёплый воздух, который пах озоном и, кажется, хвоей.
Я не смотрела на него. Я смотрела на свои руки — мокрые, красные от того, как сильно сжимала кулаки. Вода с моих волос капала на джинсы, оставляя тёмные круги.
Мы оба промокли.
Мы оба молчали.
И в этой тишине, под шум двигателя и дождя за окном, я вдруг подумала: а что, если бы я просто села в машину без всего этого? Без крика, без драки, без унижения? Может, было бы легче.
Но тогда я не была бы собой.
А он не был бы собой.
Мы не умеем просто. Мы всегда делаем больно — себе или друг другу. Иногда одновременно.
Я сидела, уставившись в лобовое стекло, по которому стекали струйки воды, искажая мир снаружи. Парковка расплывалась в серые пятна, фонари превращались в размытые желтые круги, а фигуры людей, спешащих домой, казались привидениями.
Доган выехал с парковки плавно, без рывков. Его руки лежали на руле расслабленно — одна на пять, другая на семь, как учат в автошколах. Он не смотрел на меня. Он вообще, казалось, забыл о моём существовании. Его профиль на фоне мокрого стекла был неподвижным — каменная маска, за которой ничего нельзя было прочитать.
И тут он потянулся к панели.
Щелчок — открыл бардачок. Его пальцы, длинные и уверенные, нащупали пачку сигарет. Белая, без лишних надписей, только тонкая полоска чего-то тёмного. Он вытащил одну, зажал губами, затем — зажигалка. Щелкнула, вспыхнул маленький огонек, на миг осветив его лицо — высокие скулы, тень на челюсти, глаза, устремленные вперед.
Доган опустил стекло.
Дождь сразу же ворвался в салон — холодное, влажное дыхание улицы. Капли упали на подлокотник, на моё колено, на его руку, лежащую на руле. Он затянулся — глубоко, медленно, и дым потянулся наружу, растворяясь в водяной завесе.
Я могла бы возмутиться. Сказать, что курить в машине — это свинство. Что мне неприятно. Что я не хочу дышать этим. Но я молчала.
И тогда завибрировал телефон.
Я почувствовала это бедром — короткая, отрывистая вибрация в кармане. Достала, глянула на экран.
Карл.
Я на секунду замерла. Карл звонил не часто. Он был из тех людей, которые пишут сообщения — длинные, со смайликами, с осторожными «как ты?» в конце. Звонок означал что-то срочное. Или просто — ему захотелось услышать мой голос.
Я сбросила взгляд на Догана. Он смотрел на дорогу. Абсолютно равнодушно. Его пальцы держали сигарету, выпуская дым в открытое окно. Он даже не повернул головы, когда я поднесла телефон к уху.
— Алло? — мой голос прозвучал хрипло — то ли от холода, то ли от крика, которым я заливалась минуту назад.
— Привет, Сия.
Сия.
Это слово упало мне в ухо, как камень в воду — тяжело, неминуемо. Оно разорвало тишину салона, пролетело сквозь дым, сквозь шум двигателя, сквозь стук дождя по крыше. И в тот же миг я почувствовала, как что-то изменилось рядом.
Я не смотрела на Догана. Но я почувствовала это — напряжение, пробежавшее по его плечам, как электрический разряд. Его пальцы на руле сжались — чуть заметно, на долю секунды. А потом снова расслабились.
Никто раньше не применял его прозвище по отношению ко мне. Ту форму имени, которая принадлежала только ему. Ту, которую он никому не позволял использовать. И теперь какой-то Карл...
Если я раньше сомневалась, есть ли Догану до меня дело — сейчас он ответил на этот вопрос молча. Своим телом. Своим напряжением. Тем, как на миг перестал дышать.
Но я не собиралась это анализировать. Не сейчас.
— Я Алисия, — сказала я в трубку, и мой голос прозвучал жёстче, чем я планировала. — Пожалуйста, больше не называй меня так.
Пауза.
Доган не расслабился. Его плечи остались твёрдыми, как гранит. Сигарета тлела в его пальцах, пепел вот-вот должен был упасть, но он не стряхивал.
В трубке Карл вздохнул. Я услышала, как изменился его голос — стало меньше уверенности, больше какой-то детской обиды.
— Ладно, я понял, — сказал Браун. — Я думал, тебе нравится.
Чуть грустно. Так, будто я отобрала у него конфету. И мне стало немного стыдно — я же не хотела его ранить. Он ничего не знал. Браун не мог знать, что это прозвище принадлежит не мне. Что оно — чья-то собственность. И что тот, кто его создал, сейчас сидит за рулем и смотрит на дорогу так, будто собирается пробить ею дно ада.
— Я всё испортил, да? — добавил Карл, ища подтверждения.
— Нет, всё в порядке, — ответила я мягче, пытаясь сгладить свою резкость. — Ты что-то хотел?
— Да, — в его голосе снова появились теплые нотки, будто он уже забыл обиду. — Не против сегодня встретиться?
Я открыла рот, чтобы ответить.
И в этот миг машина остановилась.
Резко. Не рывком — Доган умел тормозить плавно, даже когда хотел сделать это неожиданно. Но факт оставался фактом: мы стояли. Я подняла голову и посмотрела в окно.
Мой дом.
Я не успела даже удивиться. Мы выехали с парковки колледжа, кажется, две минуты назад. Как он успел? Если не хотел слушать разговор? Если ехал так, что время сжалось, как пружина?
Я глянула на него.
Доган смотрел прямо перед собой. Его лицо было абсолютно спокойным. Сигарета дотлевала в его пальцах, он выкинул её в открытое окно, даже не посмотрев, куда она упала.
Эд не хотел слушать.
Вот оно что.
Я не знала, ревность ли это. Или контроль. Или просто его больная потребность быть единственным, кто имеет ко мне доступ.
Но знаю одно: иногда от людей становится страшно.
Не от того, что они могут сделать. А от того, что они делают — и даже не замечают этого. Он просто решил, что разговор окончен. И закончил его. Без слов. Без объяснений.
В трубке Карл всё ещё ждал ответа.
— Да, не против. Где именно?
Но ответа я уже не услышала.
Потому что в этот миг мой палец — сам? случайно? или может, это сделал он, пока я не видела? — нажал на сброс вызова.
Телефон замолчал.
Я уставилась на экран. «Вызов завершен». Я не нажимала. Я клянусь, что не нажимала. Но факт оставался фактом: разговор оборвался, а Карл остался там, в трубке, с непониманием и, возможно, обидой.
Щелчок.
Доган разблокировал двери.
Я открыла дверь.
Холодный воздух ударил в лицо, смешанный с дождем, который всё ещё падал — теперь мельче, почти пушок. Я вылезла из машины, ноги уперлись в мокрый асфальт.
Я пошла к двери, не оглядываясь.
Ключи звякнули в замке, дверь открылась со знакомым скрипом. И только когда я переступила порог, оказалась в полутемном коридоре...
Двигатель машины.
Доган не уехал сразу. Он ждал. Ждал, пока я войду. Пока дверь за мной закроется. Пока я буду в безопасности.
А потом — звук, удаляющийся. Гудение двигателя, шелест шин по мокрому асфальту. И тишина.