глава 18
{'~Джеймс Рассел Лоуэлл —"«Только глупцы и мертвецы никогда не меняют своего мнения»..".~'}
{¡|— Алисия Рохас. !|}
Я сидела на подоконнике в своей комнате, поджав под себя ноги, и смотрела на улицу. Фонарь напротив дома мигал — то вспыхивал ярким жёлтым светом, то почти гаснул, оставляя лишь тонкую ниточку тепла в темноте. Его отблески падали на мокрый асфальт, и тот сверкал, как чёрное зеркало, в которое смотрело серое, усталое небо.
В доме было тихо. Настолько тихо, что я слышала, как тикают часы на кухне — каждая секунда отдавалась в пустоте, словно кто-то невидимый отсчитывал моё время. Пахло сыростью из открытого окна, старой мебелью и одиночеством. Осень.
Сегодня я не хотела быть наедине с собой.
Телефон лежал на подоконнике рядом. Я смотрела на него уже минут пять, наверное. Чёрный прямоугольник, который мог связать меня с кем угодно в этом городе. Но почему-то мои мысли все время возвращались к одному человеку.
Карлу.
Мне хотелось услышать его голос. Живой. Тёплый. Не такой, как у Догана — холодный, как лёд под ногами.
Я взяла телефон. Провела пальцем по экрану, нашла его имя. Карл Браун.
Нажала вызов.
Гудки пошли длинные, тяжелые. Один. Два. Я смотрела на мигающий фонарь за окном и считала. Три. Четыре. Уже почти решила, что он не ответит — наверное, спит, или принимает душ, или просто не хочет ни с кем говорить.
Но на пятом гудке трубку подняли.
— Алисия? — Его голос прозвучал немного хрипло, словно он только что проснулся или долго молчал. Но в этой хрипоте было что-то родное.
— Привет снова, — мой голос вышел тише, чем я планировала. Почти шёпотом. — Ты не спишь?
— Теперь нет, — ответил парень, и я услышала лёгкую улыбку в его голосе. Она была усталой, но искренней. — Что-то случилось?
Я задумалась на секунду. Случилось ли что-то? Да. Нет. Возможно. Сто вещей случилось, и ни одной, которую я могла бы объяснить словами. Как рассказать о Догане, который носил меня на плече, как мешок? О Теккере, которая назвала меня куклой? Об отце? О маме? О том, что ненавижу себя?
— Нет, — солгала я. — Просто... не хотела быть одна.
Тишина в трубке длилась недолго. Карл умел молчать правильно — не тем тяжёлым, обвиняющим молчанием, которое заставляет оправдываться, а тем, которое говорит: «Я здесь. Я слушаю. Я никуда не ушёл».
— Приезжай, я сброшу адрес, — сказал он просто. Без лишних вопросов. Без «а почему?», без «а зачем?». Просто — приезжай.
Я закрыла глаза. В груди разлилось что-то тёплое — не то пылкое, что бывает от влюбленности, а то глубокое, спокойное, которое бывает, когда знаешь: есть место, где тебе рады. Даже в такое позднее время. Даже без объяснений.
— Хорошо. Я приеду.
— Жду, — в его голосе появилась та нотка, которая заставила меня улыбнуться — впервые за сегодня.
Я сбросила вызов, соскользнула с подоконника. Мои босые ноги коснулись холодного пола.
Я прошла к шкафу. Зеркало отразило меня всю — в домашних мягких штанах, в свитере на два размера больше, который давно потерял форму, с распущенными волосами, падающими на плечи.
Я открыла дверцу и провела пальцами по плечикам — ткани скользили под рукой: хлопок, шерсть, что-то шелковистое, напоминавшее о лете. И остановилась на ней.
Чёрное платье.
Простое. Лаконичное. С длинным рукавом и высоким вырезом.
Я сняла платье с вешалки. Ткань оказалась прохладной и тяжёлой — хороший, плотный трикотаж, который приятно облегает тело, не сжимая и не сковывая движений. Я сбросила домашний свитер, и он упал на пол бесшумной кучей. Потом — штаны. Потом — всё остальное. Я осталась стоять перед зеркалом в одном белье, и на миг мне стало неловко перед собственным отражением.
Платье скользнуло по телу, как вторая кожа — плавно, послушно, словно оно всегда ждало именно этого момента. Я провела ладонями по бёдрам, разглаживая несуществующие складки, и посмотрела на себя в зеркало.
Чёрный цвет делал мои волосы темнее, а глаза — глубже.
Пальто висело на отдельной вешалке у двери — длинное, чёрное, шерстяное, с большими пуговицами, которые застегивались в холод. Я накинула его на плечи.
Лоферы — на ноги.
Собрала волосы в ладони — они были всё ещё слегка влажными на ощупь, пахли дождём и шампунем. Подняла, скрутила, закрутила в тугой пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди.
Я посмотрела на себя в зеркало в последний раз.
— Нормально.
Ключи лежали на тумбочке у дверей. Я взяла их, и металл приятно охладил ладонь. Наушники — тоже. Деньги — в карман пальто. Телефон.
***
Такси остановилось у незнакомого дома — высокой свечеобразной постройки из тёмного стекла и бетона, которая возвышалась над соседними зданиями, словно молчаливый страж. Окна светились не все — лишь отдельные квадратики жёлтого, белого, иногда синеватого света. Где-то там, на девятом этаже, ждал меня Карл.
Я расплатилась с водителем — протянула купюру через маленькое окошко, забрала сдачу, не считая. Мои пальцы дрожали, но не от холода. Скорее от того странного предчувствия, которое всегда появлялось перед встречей с ним. Словно что-то должно было случиться. Словно воздух вокруг него всегда был наполнен электричеством — тихим, но ощутимым.
Я вышла из машины, ночь обняла меня своими влажными ладонями. Дождь почти прекратился — теперь это была даже не изморось, а просто дыхание влаги, оседающей на коже мелкими невидимыми каплями.
Подъезд был высоким — стеклянные двери, металлические перила, цветы в горшках, которые кто-то старательно поливал, несмотря на поздний час. Я нажала кнопку домофона, и он ответил почти сразу — коротким гудком, который означал: «Заходи, двери открыты».
Лифт поднимал меня медленно, почти лениво. Зеркальные стены отражали мое отражение множество раз — я смотрела на себя отовсюду, и каждая Алисия выглядела немного иначе: то бледнее, то темнее, то почти чужой. Я отвернулась. Не хотела смотреть им в глаза.
Девятый этаж встретил меня тишиной. Идеальная, стерильная тишина дорогих домов — ни запаха еды, ни звука телевизора из-за дверей, только глухое гудение вентиляции где-то над головой. Ковёр на полу приглушал шаги.
Квартира Карла была в конце коридора — последняя дверь справа. Я остановилась перед ними, подняла руку, но не успела постучать.
Дверь открылась сама.
Нет. Он открыл её. Просто я не услышала его шагов.
Браун стоял на пороге, и первое, что я увидела — его глаза.
Карие. Тёплые. С теми маленькими золотистыми крапинками возле зрачков, которые появлялись, когда он улыбался. Но сейчас не улыбался. Его лицо было серьёзным, почти суровым, и в этой серьезности пряталось что-то, чего я не могла прочитать сразу.
А потом я опустила взгляд ниже.
Обнаженный торс.
Я не успела смутиться — потому что сразу увидела синяки. Они были везде: на плечах, на груди, на рёбрах. Темно-фиолетовые, почти чёрные в некоторых местах, с желтоватым оттенком по краям — старые, но ещё свежие, болезненные на вид. Гематомы. Следы чьих-то кулаков. Следы Эдгара.
Его серые штаны сидели низко на бёдрах — простые, домашние, с потертостями на коленях. Они были единственным, что прикрывало его тело, и эта почти обнаженность делала его уязвимым. Точнее — меня.
Волосы — мокрые. Он только что вышел из душа.
— Алисия, — голос был тише, чем всегда. Словно он стыдился того, что я вижу.
А я не могла отвести взгляд от его тела.
Потому что знала, кто это сделал.
Карл и Эдгар были друзьями — или, по крайней мере, казались ими. Они сидели рядом в колледже, вместе смеялись над шутками, вместе исчезали в неизвестных направлениях после пар. Но эти синяки говорили о другом. О том, что между ними есть что-то, чего не увидишь на поверхности. Что-то темное. Что-то болезненное.
— Что случилось? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло. Я не узнала себя.
Карл пожал плечами — и сразу поморщился. Больно. Наверное, даже это маленькое движение отозвалось в синяках.
— Ничего, — сказал он. — Бывает.
— Карл.
Я сказала это так, чтобы он понял: врать дальше нет смысла. Он отступил на шаг, пропуская меня внутрь.
Я переступила порог, и дверь за мной закрылась с тихим, почти нежным щелчком. Этот звук всегда казался мне странно успокаивающим — словно мир снаружи переставал существовать, оставляя лишь нас двоих в этом тёплом, полутёмном пространстве.
Прихожая у Карла была просторной — в отличие от моего дома, где приходилось протискиваться боком между шкафом и стеной. Здесь можно было развести руки в стороны и не задеть ничего. Пахло деревом, свежестью и тем особенным ароматом, который я называла «запахом Карла» — что-то древесное, с лёгкой ноткой ванили или, может, амбры. Я не могла определить точно.
Я повернулась к нему.
Карл стоял, прислонившись к стене, и теперь, при свете прихожей, синяки выглядели еще хуже. В полутьме дверного проёма они казались просто тенями. Но здесь, под прямым светом лампы, я увидела каждый оттенок фиолетового, каждый жёлтый край, каждую трещинку на коже, где она немного разошлась от удара. Его губы были слегка припухшими — не так, чтобы сразу заметить, но я заметила.
— Садись, — сказал парень, кивая в сторону гостиной. Но сам не двинулся с места.
Я не села. Я осталась стоять напротив него, скрестив руки на груди.
— Кто начал драку?
Карл вздохнул — долго, тяжело, словно выдыхал весь воздух из лёгких. Его грудь поднялась и опустилась.
— Это не имеет значения.
— Имеет.
— Алисия.
Он сказал моё имя тем тоном, который означал: не лезь, я не хочу об этом говорить. Я знала этот тон. Я пользовалась им сама каждый раз, когда не хотела отвечать на вопросы о Догане.
Но сейчас я не могла отступить.
— Эдгар, — сказала я, не спрашивая. Просто констатируя факт. — Это Эдгар, да?
Карл отвёл взгляд. Впервые за весь вечер — он посмотрел куда-то в сторону, на стену, на дверь, на что-то невидимое, что было только у него в голове. Его челюсть напряглась — я видела, как ходят жевательные мышцы под кожей.
— Мы просто поссорились, — сказал брюнет наконец. — Бывает.
— Это не «просто поссорились», Карл. Он тебя избил.
Слово «избил» прозвучало грубо, почти вульгарно в этой чистой, дорогой прихожей. Оно не вписывалось в интерьер. Оно не вписывалось в Карла.
Браун наконец посмотрел на меня — прямо, открыто, без той защитной маски, которую носил последние несколько минут. И в его глазах я увидела то, чего не ожидала: стыд.
Не боль. Не обиду. Стыд.
— Я сам напросился.
Я замерла.
— Что?
— Я сам напросился, — повторил он, медленнее, словно пробовал слова на вкус. — Сказал кое-что... не то. О ком-то. Он не стерпел.
— О ком?
Карл молчал. Его губы сжались в тонкую линию, и я поняла: дальше не скажет. Не сегодня. Может, никогда.
— Ты весь такой? — спросила, показывая рукой на его тело. — Или есть ещё что-то, чего ты не показываешь?
Парень почти улыбнулся — скривил губы в подобие улыбки, но она не дошла до глаз.
— Весь. Остальное спрятал под штанами. Хочешь посмотреть?
Это была шутка. Плохая, неуместная, но шутка. И я поняла, что это его способ сказать: хватит вопросов.
Я не стала давить.
— Ты хоть посмотрел на себя в зеркало?
— Не хотел расстраивать зеркало.
Я закатила глаза. Он засмеялся — тихо, болезненно, но искренне. И этот смех, даже такой надломленный, разорвал напряжение, которое висело в воздухе.
***
Большое панорамное окно выходило на ночной город — огни внизу казались россыпью бриллиантов, размытых лёгкой пеленой влаги, оставшейся после дождя. Шторы были раздвинуты не до конца — широкие, льняные, цвета небеленого льна, они трепетали от едва заметного сквозняка, словно дышали вместе с квартирой. Где-то на полу горела маленькая лампа — не потолочная люстра, не настенное бра, а просто лампа на длинной ножке, с абажуром цвета топленого молока. Она бросала мягкий, рассеянный свет на ковер, на диван, на книжки, разбросанные по журнальному столику.
Диван стоял у стены — огромный, серый, обитый мягкой тканью, с кучей подушек разного размера и цвета. Кто-то из его бывших девушек, наверное, пыталась привнести уют, но подушки выглядели так, словно их никогда не поправляли — они лежали там, куда их бросили в последний раз. Это было по-домашнему.
На стенах висели картины — абстракция, которую я не понимала, но она почему-то успокаивала. Большие пятна синего, серого, немного охры, они напоминали дождь. Или небо перед грозой.
Карл опустился на диван. Он откинул голову на спинку, закрыл глаза.
Я осталась стоять.
Мои глаза блуждали по комнате, останавливаясь на деталях. Вот на журнальном столике — бутылка виски, почти полная, и стакан с тёмным осадком на дне. Рядом — пепельница, полная окурков. Пахло дымом, хотя окно было открыто.
На полу у дивана — футболка, мятая, с тёмными пятнами. Я присмотрелась. Кровь? Нет. Просто тень от света. Но я не была уверена.
— Ты долго будешь стоять? — спросил Карл, не открывая глаз.
— Осматриваю.
— Что именно?
— Твой беспорядок.
Браун улыбнулся — одним уголком губ, устало, но с той долей иронии, которая была присуща только ему.
— Это не беспорядок. Это стиль жизни.
Я не ответила. Вместо этого я подошла к окну, остановилась у него, глядя вниз. Улица внизу была пустой — лишь мокрый асфальт, фонари, и где-то далеко — одинокая машина, едущая в никуда.
— Ты хотела приехать, — сказал Карл у меня за спиной. — Так почему стоишь у окна?
Я повернулась.
Он сидел на диване, слегка наклонившись вперёд, локти на коленях, руки свисали между ног. Синяки на его груди в этом мягком свете выглядели почти красиво — как цветы, распускающиеся на коже. Неправильные. Болезненные. Но красивые.
— Потому что я не знаю, с чего начать.
— Начни с того, что сядешь, — ответил он, кивая на место рядом. — И перестанешь смотреть на меня, как на отребье.
— Я не смотрю на тебя, как на отребье.
— Смотришь. Или как на придурка. Я знаю, что делаю.
Его слова упали между нами, как камешки в воду — каждый оставлял круг, каждый расходился волнами. Я не знала, верить ли ему. Но я хотела.
Я подошла к дивану и села рядом — не слишком близко, но и не на другом конце.
— Расскажи, — попросила я тихо. — Не о драке. О том, как ты.
Карл долго молчал. Так долго, что я начала считать удары своего сердца — двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Потом он выдохнул, и этот выдох был длиннее всех предыдущих.
— Устал.
— От чего?
— От всего. От себя. От того, что приходится постоянно выбирать — быть удобным или быть собой.
— Ты не должен быть удобным.
— Должен. Если хочу выжить.
Слово «выжить» прозвучало слишком громко в этой тёплой, уютной комнате. Оно не вписывалось сюда.
Я не знала, что ответить.
Я просто протянула руку и накрыла его ладонь своей. Она была холодной. Карл не отдернул руку. Смотрел на наши переплетенные пальцы.
Я не знала, с чего начать. Слова крутились в голове, но ни одно не казалось достаточно правильным. «Мне жаль» — слишком мало. «Как ты мог позволить» — слишком жестоко. «Почему ты не ушёл» — бессмысленно.
— Тебе больно?
Карл поднял на меня глаза. В свете лампы они казались почти чёрными — глубокими, бездонными, с теми маленькими золотистыми крапинками, что мерцали, когда он моргал.
— Терпимо.
Больно, когда друг — тот, кого ты считал близким, — поднимает на тебя руку. О том, как унизительно получать удары от того, с кем ещё вчера ты смеялся над глупыми шутками. О том, как пусто внутри, когда понимаешь, что никому не нужен — таким, какой ты есть. Только таким, каким тебя хотят видеть.
— Мне жаль. Мне очень жаль, Карл.
— Не надо. Всё в порядке. Серьёзно. Я в порядке.
Он посмотрел на меня так, словно я была чем-то невероятно ценным. В его взгляде не было той хищной уверенности, которую я видела у Догана. Не было и той легкомысленной игривости, которую он сам носил, как маску, когда мы встречались в колледже. Было что-то другое. Нежное. Почти боязливое.
Он ждал.
Ждал, пока я сделаю шаг. Ждал, пока я подам знак. И в этом ожидании не было слабости — было уважение.
Я подалась вперёд — медленно, почти неслышно, так, что он мог бы отклониться, если бы захотел. Но он не отклонился. Карл остался на месте, глядя на меня, и его зрачки расширились, когда я приблизилась.
Расстояние между нами таяло, как лёд весной — сначала медленно, потом быстрее, и вот уже я чувствую его дыхание на своих губах. Тёплое. Слегка горьковатое — может, от виски.
Наши губы встретились не резко, не страстно — они просто столкнулись, как два листка. Почти случайно. Но этой легкости было достаточно, чтобы у меня подкосились колени.
Его губы были мягкими. Слегка суховатыми — может, от того, что он кусал их, когда нервничал, или погоды. Но когда они коснулись моих, я почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое — не тот жгучий огонь, о котором пишут в романах, а что-то глубже. Что-то, похожее на возвращение домой после долгой дороги.
Его свободная рука легла на мою талию, притягивая ближе. Кожа пахла дождём и мылом — тем простым, мужским запахом, который не требует названия. Я вдыхала его, пока наши губы двигались в медленном, почти сонном ритме, и мне казалось, что я могу делать это вечно. Целовать его. Чувствовать его. Забывать обо всем.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, я увидела, что его глаза стали темнее — почти чёрными, с теми золотистыми крапинками, что теперь казались расплавленным металлом.
— Ты не представляешь, — прошептал он наконец, и его голос был хриплым, — как давно я этого хотел.
— Так почему молчал?
— Потому что боялся. Боялся, что ты скажешь «нет». Боялся, что ты — не для меня. Боялся, что испорчу то, чего ещё нет.
— А теперь?
Брюнет провел большим пальцем по моей скуле — легонько, почти невесомо.
— А теперь думаю, что, может, стоило рискнуть раньше.
Я не ответила. Вместо этого я снова потянулась к нему — и на этот раз поцелуй был глубже. Смелее. Таким, что перехватывает дыхание и возвращает его уже другим — наполненным им, его вкусом, его теплом.
— Ты такая красивая, — шептал Браун между поцелуями, и эти слова, сказанные так искренне, заставили меня покраснеть. Его губы нашли мои мочки ушей, и я выдохнула тихий стон, которого сама не ожидала услышать.
Руки осторожно подняли моё платье, его пальцы скользили по моей коже, оставляя за собой след тепла, которое пылало. Он остановился, глядя на меня, и в его глазах был вопрос, а не давление.
— Да, — выдохнула я.
Его губы снова нашли мои, а руки продолжили своё исследование. Брюнет осторожно уложил меня на спину. Руки Карла скользнули под моё платье, находя мою грудь. Его пальцы осторожно огибали её, большие пальцы поглаживали мои соски, которые твердели от его прикосновений, посылая волны удовольствия вниз, к самому центру моего желания.
Я застонала в поцелуй, мои руки скользили по его спине, чувствуя напряжение мышц. Мужские губы покинули мои и двигались вниз, по моей шее, ключицам, потом он осторожно скинул платье вместе с лифчиком, его губы нашли мои соски. Язык начал играть с ними, заставляя меня стонать громче, теряя контроль над собой.
Руки Карла продолжали исследование, одна осталась на моей груди, а другая скользнула вниз, на моё бедро, потом выше, между моих ног. Я раздвинула их, приглашая его. Он осторожно коснулся меня через тонкую ткань моего белья.
Я почувствовала, как пальцы находят мой клитор. Крик сорвался с моих губ, когда волна удовольствия прокатилась по всему телу. Это было нежно, но одновременно так сильно, что мои бедра невольно дрогнули.
Его взгляд был полон не похоти, а восхищения, и это успокаивало. Брюнет быстро снял свою одежду. Я видела его голое тело — его грудь, покрытую лёгким пушком, мышцы, которые чётко очерчивались при движении. Он достал презерватив из своей тумбочки.
Мужские губы снова находят мои, а его рука продолжает свою игру между моих ног. Пальцы осторожно входят в меня. Он двигается медленно, давая мне время привыкнуть, его большой палец продолжает играть с моим клитором.
— Готова? — Браун спрашивает тихо, и я киваю, не в силах вымолвить ни слова.
Он осторожно раздвигает мои ноги и становится между ними. Я чувствую, как его головка осторожно касается моего входа. Задерживаю дыхание. Он смотрит на меня, словно спрашивая разрешения, и я снова киваю.
Парень медленно входит в меня. Я вздрагиваю от сочетания лёгкой боли и невероятного удовольствия. Он двигается медленно, давая мне время привыкнуть к нему, снова целует меня, словно пытаясь отвлечь от боли. Боль быстро проходит, и на её место приходит невероятное ощущение полноты, единения.
Карл начинает двигаться, сначала медленно. Его движения плавные, ритмичные. Я чувствую, как напряжение начинает нарастать во мне. Губы покидают мои и двигаются вниз, по моей шее, ключицам, потом он берёт один мой сосок в рот, я стону от удовольствия.
***
Мы лежали на диване, сплетенные в одно целое, и я не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой защищенной. Его рука лежала на моей спине, пальцы медленно водили по позвоночнику, вырисовывая невидимые узоры. Моя голова была у него на груди, я слушала, как бьётся его сердце — сначала быстро, почти панически, но потом все медленнее, всё спокойнее, пока не выровнялось до того размеренного ритма, под который хочется засыпать.
В комнате было тепло. Почти душно — лампа на длинной ножке всё ещё горела своим мягким молочным светом, и он ложился на наши тела, делая нас призраками в этом полусне. Где-то на кухне капала вода — кран, наверное, был неплотно закручен, и каждая капля падала в металлическую раковину с тонким, музыкальным звуком. Кап. Кап. Кап. Как дождь. Как время.
Я не знала, сколько мы так пролежали — пять минут или полчаса. Время здесь, в этой квартире, на этом диване, в его объятиях, потеряло смысл. Оно перестало быть линейным — оно стало круглым, замкнутым, таким, что не течёт вперёд, а просто существует, медленный и тягучий, как мёд.
Карл пошевелился первым.
Я почувствовала, как его дыхание изменилось — стало глубже, словно он собирался что-то сказать, но передумал. Рука парня на моей спине замерла на миг, а потом осторожно, почти неслышно, поцеловал меня в макушку. Губы коснулись волос — легко, как дуновение ветра.
— Алисия.
— М-м? — я не открыла глаза. Не хотела. Боялась, что когда открою — реальность ворвется внутрь, разорвет этот маленький, хрупкий мир, который мы создали.
— Я сейчас вернусь, хорошо?
Я почувствовала, как он осторожно высвобождается из-под меня. Тело было тёплым, и когда оно отдалилось, мне стало холодно — сразу, словно кто-то открыл окно посреди зимы. Я открыла глаза и увидела, как Браун садится на край дивана, спиной ко мне. Мужские плечи были широкими.
Он повернулся ко мне — и я увидела в его руке светло-серое худи, мятое, с немного растянутым воротом, и короткие шорты цвета хаки, сложенные аккуратно, почти по-военному.
— Переоденься. Платье красивое, но дома должно быть удобно.
Дома.
Он сказал «дома».
Не «у меня», не «здесь». «Дома».
Я взяла худи и шорты, и наши пальцы на миг коснулись.
— А ты? — спросила я, глядя на его голое тело, на синяки, что темнели на груди и плечах.
— Я сейчас. Пойду на кухню, что-нибудь приготовлю. Ты же голодна?
Я хотела сказать, что нет, что я вообще ничего не хочу, кроме как лежать рядом с ним и смотреть, как он дышит. Но мой желудок решил иначе — издал тихий, но выразительный урчащий звук.
Карл улыбнулся.
— Я так и знал, — сказал он.
Брюнет поднялся с дивана — медленно, осторожно, прислушиваясь к своему телу. Я видела, как напряглись его мышцы.
Он наклонился ко мне — медленно, словно давая мне время отстраниться, если бы я захотела. Но я не отстранилась.
Его губы коснулись моего лба.
Поцелуй был лёгким, почти невесомым — словно бабочка села на кожу и сразу взлетела. Но в этом прикосновении было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
— Я быстро, не скучай. Знаю, что это трудно.
Потом он ушёл на кухню. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за дверью, и только тогда позволила себе выдохнуть.
Худи было мягким на ощупь — хлопок, который помнил тепло его тела. Я поднесла его к лицу и вдохнула запах. Дерево, ваниль, что-то чистое и свежее — как утро после дождя. Я натянула его через голову, и оно упало на меня, как вторая кожа — великовато, конечно, рукава закрывали ладони, а низ достигал почти колен. Но в этом «великоватом» было что-то невероятно уютное. Словно он обнимал меня, даже когда не рядом.
Шорты были простыми — хаки, с кармашками, на резинке. Они держались на бедрах, немного свободно, но не спадали. Я завязала резинку узелком, чтобы сидели лучше, и провела ладонями по ткани.
С кухни доносился запах — что-то грелось на плите, что-то шипело, пахло чесноком и травами. И какой-то особенный аромат, который я не могла определить, но от которого в животе начинало сладко ныть.
Я провела рукой по волосам, пытаясь придать им хоть какой-то порядок. Не помогло. Но мне вдруг стало всё равно.
Кухня встретила меня светом — ярким, стерильно-белым, который резал глаза после полутьмы гостиной. Здесь не было места тайнам: каждая деталь видима, каждая тень уничтожена. Белые шкафчики, белая столешница, белая плита — и на её фоне Карл, стоявший у конфорки в одних штанах, с лопаткой в руке.
Он обернулся, когда я вошла, и на его лице появилась та самая улыбка.
— Выглядишь лучше, — сказал Браун, окидывая взглядом мой наряд. — Худи тебе идёт. Хотя рукава длинноваты.
— Это потому, что ты большой, — ответила я, подходя ближе.
— Спасибо за комплимент.
Брюнет повернулся к плите, я увидела, что на сковороде шипит что-то, похожее на омлет — пышный, золотистый, с зеленью и кусочками чего-то, похожего на ветчину. Пахло невероятно. Я не заметила, как проголодалась, но теперь мой желудок напоминал о себе с новой силой.
Я хотела сказать что-то — поблагодарить, или пошутить о его кулинарных талантах, или просто назвать его имя, чтобы почувствовать, как оно звучит в этом свете. Но не успела.
Потому что в эту минуту раздался звонок в дверь.
Резкий. Громкий. Такой, что не предвещал ничего доброго.
Мы оба замерли. Я увидела, как напряглись плечи Карла, как его рука с лопаткой застыла в воздухе. Парень смотрел на дверь кухни — туда, откуда слышался звонок, — и в его глазах появилось то, чего я не видела раньше.
— Ты кого-то ждешь?
— Нет, — ответил он, и его голос был слишком спокойным. Слишком контролируемым.
Звонок прозвучал снова — настойчивее, дольше.
Карл поставил лопатку, выключил плиту. Его движения были медленными, почти неохотными, словно он оттягивал неизбежное.
— Открой.
Я уставилась на него.
— Что?
— Открой, — повторил он. — Я не могу.
Я хотела спросить «почему?», но не спросила.
Я выдохнула, поправила рукава худи — и пошла к входной двери.
Кто это может быть? В три часа ночи? Кто приходит к Карлу без предупреждения, зная, что он, возможно, спит? У кого есть ключи от домофона, но нет ключей от квартиры?
Я открыла дверь.
На пороге стоял Эдгар.
Я узнала его сразу — хотя свет падал из-за его спины, делая лицо тёмным. Его фигура — высокая, широкая в плечах, с той особой напряженностью, которая бывает у людей, привыкших брать то, что хотят. Он был одет в чёрную куртку, блестящую от дождя — хотя дождь почти прекратился, он успел намочить его. Волосы, тёмные, немного длинные, слиплись в пряди. В руках — ничего. Только ключи, которые он машинально крутил на пальце.
Доган посмотрел на меня.
Я почувствовала этот взгляд физически — он скользнул по моему лицу, по волосам, что распались из пучка, по губам, которые ещё помнили поцелуи, по шее, где, наверное, остались следы — не синяки, нет, что-то другое. Потом ниже...
Он всё понял. По тому, как я выгляжу. По тому, чьё худи на мне. Он знал. Он всё знал.
И от этого знания в его глазах появилось что-то — не злость, нет, что-то холоднее. Возможно, презрение. Возможно, обида. А возможно, просто констатация факта: итак, ты выбрала его.
— Передай ему, — сказал он наконец. — Я зайду завтра. Когда он будет готов.
— А если он не будет готов?
Эдгар наклонил голову — легонько, как пес, который принюхивается к незнакомому запаху.
— Тогда я приду всё равно, — ответил брюнет. — Такие мы, Доганы. Не отступаем.
Эд сделал шаг назад — вышел из света, падающего из квартиры, в полутьму лестничной клетки. Его лицо снова стало тенью.
— Хорошего вечера, Сия, — в его голосе мне почудилось что-то похожее на иронию. — И... рад за вас.
Последние слова прозвучали так, что я не поняла, искренне он или нет. Но спрашивать не стала.
Я закрыла дверь.
Щелкнул замок — тихо, но окончательно. Я прижалась спиной к холодному дереву и закрыла глаза.
Моё сердце колотилось. Но не от страха. От чего-то другого — от того, что теперь Эдгар знает.
С кухни доносился запах готового омлета. И тихий голос Карла:
— Алисия? Кто там?
Я открыла глаза, оттолкнулась от двери и пошла на кухню.
— Никто, — сказала я, глядя на него. — Ошиблись дверью.
Он не поверил. Я видела. Но не спросил больше.