ГДЕ РВУТСЯ КРЫЛЬЯ

{'~Сергей Жадан —"«После дождя всегда пахнет землей — так надежда пахнет реальностью»..".~'}

             {¡|— Алисия Рохас. !|}

Кареглазый не отвёл взгляда. Улыбка стала чуть серьёзнее, но не потеряла тепла.

— Хочу, — ответил Карл. — Но не так, как ты думаешь. Я не хочу тебя завоевать, победить, получить. Я хочу узнать тебя. Настоящую. Без масок, без правил школы леди, без всего того, что заставляет тебя прятаться.

— А если настоящая я — это та, которая сидит перед тобой и не знает, что ответить на такое?

— Тогда это лучшая версия.

— Хорошо, — сказала я наконец.

— Что — хорошо?

— Следующий ужин, — я улыбнулась. — Но только если ты пообещаешь, что шутки про рыбалку будут действительно неудачными.

Брюнет засмеялся, и в этом смехе было столько лёгкости, что я невольно засмеялась следом.

— Обещаю. А теперь позволь отвезти тебя домой, пока ты не передумала.

Когда мы остановились у моего дома, Карл вышел, открыл мне дверь.

— Алисия, — сказал он, когда я уже сделала шаг к входу.

Я обернулась.

— Будь с Эдгаром осторожна. Он не плохой. Но может сделать больно. Особенно тебе.

— Я знаю.

Я зашла в дом, поднялась в свою комнату, села на кровать. Телефон мигнул сообщением в Instagram.

@charles : Надеюсь, ужин был хорошим. Карл Браун.

Я ответила сразу: Да. Очень. Спасибо тебе.

Он отправил смайлик — простое улыбающееся лицо.

Я отложила телефон, легла, глядя в потолок.

Если бы мать была рядом... возможно, я не вырос бы монстром.

Я думала об Эдгаре. Правда. О мальчике, которого отец сделал оружием. О мужчине, который называет себя монстром. О человеке, которого мне... жаль? Я никогда не видела его с другой стороны. Возможно, это к лучшему.

Может быть, он никогда не скажет. Может быть, я научусь слышать это в другом. А возможно, я просто устала бежать. От него. От себя. От правды, которая всегда была и есть.

Карл.

Его смех. Его шутка про осьминога — которая, кстати, оказалась совсем не смешной, но я смеялась так, будто это была лучшая шутка в мире. То, как он смотрел на меня.

Я перевернулась на бок, обнимая подушку.

А что, если бы... если бы мы встречались? Он бы приезжал вечером, мы бы пили кофе на кухне, Браун рассказывал бы о своих клубах, я жаловалась бы на университет. А потом мы сидели бы на диване, и он смотрел бы на меня своими тёплыми глазами, и...

— Стоп, — сказала я вслух, резко садясь на кровати.

Что я делаю?

Я влюбилась? После одного ужина? После того, как мы просто поговорили? Это же глупо. Это по-детски.

Я не могу влюбиться в Карла. Не так быстро. Не после всего, что было.

Я откинулась на подушки, глядя в потолок.

Но в голове почему-то всплыло другое лицо. Острое, холодное, с разбитой бровью и синяками, которые он даже не пытался скрыть.

Эдгар.

Как он сидел напротив меня в кафе, такой закрытый, такой далекий. Как сказал: «Я не буду говорить, что ты мне нужна». Как смотрел на море на пляже, и в его профиле не было ничего, кроме напряжения.

Я стиснула зубы. Нет. Не надо о нём. Не сегодня.

Я перевернулась на другой бок, закрыла глаза, пытаясь выкинуть из головы его лицо. Но оно не уходило. Оно въелось куда-то под кожу, и я не знала, как его оттуда вытащить.

Телефон зазвонил, вырывая меня из этого бессмысленного круга мыслей. Я глянула на экран.

Оди.

Я ответила сразу, прижимая трубку к уху.

— Ты не поверишь, что сегодня случилось, — сказала я вместо приветствия.

— Алисия? — голос Оди был сонным, но заинтересованным. — Ты чего не спишь? У тебя голос странный.

— Я встречалась с Карлом, — выпалила я.

— С каким Карлом? — в её голосе появилось подозрение. — Это тот, с которым ты...

— Да, тот самый. С площадки. Друг Эдгара.

На том конце повисла тишина. Я слышала, как Оди обдумывает услышанное.

— И как всё прошло? — спросила блондинка осторожно.

— Хорошо, — я закусила губу, пытаясь подавить улыбку, которая снова лезла на лицо. — Очень хорошо. Он... он другой. Не такой, как Эдгар. Он слушает. Он шутит. Он не пытается казаться сильнее, чем есть.

— О, боже, — протянула Од. — Ты влюбилась.

— Нет! — слишком резко ответила я. — Я не влюбилась. Это был один ужин. Мы просто поговорили. Это глупо — влюбляться после одной встречи.

— Алисия, — голос Моретт стал мягче, — ты сейчас говоришь так, будто пытаешься убедить не меня, а себя.

Я замолчала. Потому что, возможно, она была права.

— Он пригласил меня на ещё один ужин, — сказала я тихо. — Через неделю.

— И ты согласилась?

— Согласилась.

— И это хорошо, — сказала Оди просто. — Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то смотрел на тебя так, будто ты целый мир. Кого-то, кто не заставляет тебя плакать.

Я знала, о ком она. И не стала возражать.

— Как там Италия? — спросила я, меняя тему. — Как отец?

Од вздохнула, и я почувствовала, как её голос стал чуть тяжелее.

— Нормально. Он... пытается. Но ты же знаешь, как оно бывает.

— Знаю, — сказала я. — Ты скоро возвращаешься?

— Через несколько дней. Ты держишься там без меня?

— Держусь, — я улыбнулась в темноте. — Но лучше возвращайся быстрее. Без тебя здесь всё какое-то... не такое.

— Как всегда, — в голосе Одетт появилась улыбка. — Ты без меня развлекаешься с плохими парнями и ходишь на свидания с их друзьями.

— Он не плохой, — возразила я. — Он хороший.

— Я знаю, — ответила Од. — Я видела, как он на тебя смотрел. Ещё на той площадке.

— Тебя же там не было.

— Но я видела фото, которые ты мне отправляла. И слышала, как ты о нём говоришь. Ты всегда так говоришь о хороших парнях, Алисия. С какой-то... надеждой в голосе.

Я не знала, что ответить. Возможно, она снова была права.

— Ложись спать, — сказала Од. — Завтра новый день. И, надеюсь, ты расскажешь мне больше об этом Карле.

— Расскажу, — пообещала я.

— И, Алисия?

— М?

— Позволь себе быть счастливой, — сказала она тихо. — Ты заслуживаешь.

Отключившись, я положила телефон на тумбочку и снова посмотрела в потолок.

Позволь себе быть счастливой.

Слова Оди крутились в голове, переплетаясь с мыслями о Карле, об Эдгаре, о Диего, который сегодня забрал меня из кафе и не задавал лишних вопросов. Просто был рядом. Как всегда.

Я думала о том, что сказал Карл.

«Я хочу узнать тебя. Настоящую. Без масок, без правил школы леди».

А что, если настоящая я — это та, которая сейчас лежит в темноте и не знает, кого хочет больше? Того, кто заставляет смеяться, или того, кто заставляет плакать? Любить или быть любимой?

Я закрыла глаза, отгоняя эти мысли. Не сегодня. Сегодня я просто хочу быть. Без ответов. Без решений.

А завтра... завтра я позвоню Диего. Поговорю с ним. Объясню, что сегодня случилось. Чтобы он не волновался.

А сейчас — спать.

Я натянула одеяло до подбородка, позволяя темноте забрать меня. И в последний момент, перед тем как провалиться в сон, я подумала о Карле.

Возможно, позволить себе быть счастливой — это не так страшно, как кажется.

Возможно.

Я уже почти провалилась в сон, когда в дверь кто-то загрохотал. Громко, настойчиво, не спрашивая, хотят ли его слышать. Я села на кровати, сердце колотилось где-то в горле.

— Сия! — голос был глухим, но узнаваемым.

Я соскочила с кровати, босая, в старой футболке, и побежала открывать. Разум говорил, что надо спросить, кто там, что надо быть осторожной, что нельзя так просто открывать дверь среди ночи. Но ноги несли сами.

Я открыла.

На пороге стоял Эдгар.

Я не сразу узнала его. Не потому, что он изменился — нет, он был тем же самым. А потому, что я никогда не видела его таким. Разбитая губа — та, которую рассек вчера на ринге, — снова кровоточила. На скуле свежие синяки, больше, чем были. Лицо выглядело так, будто он только что вышел из еще одного боя. Но глаза... глаза были ясными. И на губах — улыбка. Не та, холодная, которой он встретил меня вчера. Другая. Кровавая, разбитая, но настоящая.

— Извини, дорогуша, — сказал Доган, и голос его звучал хрипло, но почти весело. — Но встречи с Карлом, наверное, придется подождать.

Я стояла с открытым ртом. Не могла ничего сказать. Смотрела на его лицо, на свежую кровь, которая медленно стекала с разбитой губы, на эту безумную улыбку, у которой не было никакого смысла.

— Ты... — начала я, но голос застрял в горле.

— Да, я, — парень сделал шаг через порог, не дожидаясь приглашения. — Можно?

Это «можно» прозвучало так, будто он уже знал ответ. И он был «да».

Я отступила, пропуская его внутрь. Брюнет зашёл, и я почувствовала запах крови, пота, чего-то острого и знакомого. Он прошёл в гостиную, сел на диван, не спрашивая разрешения, и откинул голову на спинку.

Я стояла в дверях, глядя на него, и не могла пошевелиться.

— Ты в шоке? — спросил Эдгар, не открывая глаз. — Закрой рот, муха залетит.

Я закрыла рот. И только тогда поняла, что действительно стояла с открытым ртом, как выброшенная на берег рыба.

— Что случилось? — выдохнула я наконец.

Он открыл глаза, посмотрел на меня.

— Ничего такого, чего ты не видела раньше.

Я подошла ближе. Села на краешек кресла напротив, не сводя с него глаз. Его лицо выглядело ужасно. И в то же время — красиво. Какой-то дикой, нечеловеческой красотой разбитой вещи, которая всё ещё держится.

— Эдгар, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Что случилось? Ты с кем-то дрался?

— Дрался.

— С кем?

Он посмотрел на меня. Долго. Оценивая.

— С Карлом.

У меня перехватило дыхание.

— Ты побил Карла? — спросила я, и голос стал тише.

— Немного, — Доган пожал плечами, будто это было что-то незначительное. — Он тоже мне пару раз заехал. Но я больше.

— Зачем? — я почувствовала, как в груди разливается горечь. — Он твой друг. Он ничего мне не сделал. Он был... он был добрым.

— Знаю, — голос Эдгара стал жестче. — Поэтому я его и побил.

Я не понимала.

— Он смотрел на тебя, — сказал Эдгар, и в его голосе прозвучало то, чего я никогда не слышала. — Он смотрел на тебя так, будто имеет право. Он водил тебя на ужин, смешил, смотрел тебе в глаза своими тёплыми глазами. И я...

Он замолчал. Сжал челюсть, и я увидела, как напряглись мышцы на его лице.

— Ты ревнуешь? — спросила я тихо.

— Не знаю. Я не умею это называть. Я просто... когда увидел, как он выходит из кафе рядом с тобой, когда увидел, как ты смеешься... я не мог думать. Я мог только бить.

— Ты мог прийти ко мне, — сказала я. — Ты мог сказать.

— И что бы я сказал? — он посмотрел на меня, и в его глазах не было ничего, кроме правды. — Что я не могу дышать, когда тебя нет рядом? Что когда я вижу тебя с другим, внутри всё горит? Что я не знаю, что со мной происходит, но это бесит меня больше, чем любой бой или гонка?

— Ты мог бы сказать это, — ответила я тихо.

— Я не умею, — Доган улыбнулся криво, разбитой губой. — Я умею драться. И проигрывать. И снова подниматься. А говорить... это не моё.

Я смотрела на него. На его разбитое лицо, на свежую кровь, которая выступила на губе, на тёмно-карие глаза, в которых не было ничего, кроме меня.

— Как Карл? — спросила я.

— Жив, — ответил Эдгар. — Я не убиваю друзей. Просто... напомнил, что есть границы.

— Какие границы?

— Ты, — сказал он просто. — Ты — моя граница, Си. И я не позволю никому её пересекать.

У меня перехватило дыхание. Я хотела сказать, что он не имеет права, что Карл ничего не сделал, что это не по-человечески — бить друга из-за девушки. Но слова застряли в горле. Потому что в его глазах я видела не ярость. Я видела страх.

— Ты боишься, — сказала я. — Боишься, что я выберу его.

Парень молчал. И это молчание было громче любых слов.

— Эдгар, — я наклонилась ближе. — Я не выбирала. Никого. Я просто... живу. Дышу. Пытаюсь понять, что происходит.

— А что происходит? — спросил Доган, и в его голосе прозвучала уязвимость, которую я никогда не слышала.

— Я не знаю.

Он поднял руку, коснулся моего лица. Осторожно, будто боялся сломать. Его пальцы были холодными, с разбитыми костяшками, но прикосновение было таким нежным, что у меня перехватило дыхание.

— Я не обещаю, что буду хорошим. Я не обещаю, что не сделаю больно. Но я обещаю, что никогда не отпущу тебя к другому. Даже если придется драться за тебя каждый день.

— Ты уже дерешься, — прошептала я. — И это не нужно.

— Нужно, — ответил он. — Потому что я не знаю, как иначе.

Его пальцы скользнули по моей щеке, остановились на подбородке. Эд смотрел на меня, и в глазах не было ничего, кроме желания. Не того, которое было тогда, в ту ночь. Другого. Настоящего.

— Ты позволишь мне остаться? — спросил он тихо.

— Нет.

Он улыбнулся — той самой разбитой улыбкой, от которой что-то сжималось в груди. А потом наклонился.

Жёсткие губы коснулись моих — мягко, почти несмело, будто брюнет прощался с чем-то, что так и не успел удержать. Поцелуй длился лишь мгновение, но я почувствовала его даже в кончиках пальцев.

Когда Эд отстранился, его взгляд задержался на моём лице ещё секунду. Потом он разжал пальцы, сделал шаг назад и развернулся.

Дверь за ним закрылась тихо. Без звука.

Я стояла посреди комнаты, глядя на белую древесину, и не могла пошевелиться. В голове пульсировала пустота, а на губах ещё дрожало тепло его поцелуя.

Не помню, как дошла до кровати. Я просто оказалась на одеяле, глядя в потолок, и чувствовала, как тело онемело, а мысли разбегались, как испуганные птицы.

Через десять минут я вслепую нащупала телефон на тумбочке.

Я: Карл, ты ещё не спишь?

Ответ пришел почти сразу.

Карл: Не сплю. Что-то случилось?

Я замерла с пальцем над экраном. Что ему написать? Эдгар только что поцеловал меня и ушёл, а я даже не знаю, что это значит? Или возможно: он побил тебя из-за меня, так что остерегайся его.

Я: Всё в порядке. Просто хотела услышать это. Завтра позвоню или напишу.

Карл: Я на связи. Набирай в любое время. Спокойной ночи, Алисия.

Я: Спокойной ночи.

Я отложила телефон и прикрыла глаза. В комнате было тихо. Слишком тихо.

Я не знаю, смогу ли заснуть.

Солнце пробивалось сквозь занавески, когда я открыла глаза. Сначала показалось, что ничего не случилось. А потом воспоминание ударило под дых — его пальцы на моем подбородке, поцелуй, тихие шаги в коридоре. Я лежала ещё минуту, глядя в потолок, а потом потянулась за телефоном. Экран блеснул — ни одного сообщения от Карла. Конечно. Наверное, ситуация с Эдгаром ему не понравилась, и он держится подальше.

Зато в мессенджере висело непрочитанное от мамы: «Лучик, позвони, когда проснёшься».

Я провела пальцами по волосам, откинула светлую прядь с лица и нажала видеовызов. Фейстайм прозвонил четыре раза, и я уже подумала, что она не возьмет, когда на экране наконец появилось знакомое лицо.

Мама сидела на подоконнике, подобрав ноги под себя. На ней был старый свитер папы — я узнала его по вытянутым манжетам и едва заметному пятну от красного вина на рукаве. Её светлые волосы, светлее чем у меня, были собраны в небрежный пучок, а под глазами залегли тени, которые даже тональный крем не мог скрыть. Но больше всего меня поразили глаза — зелёные, как у меня и папы, — в них стояла та же усталость, которую я видела каждый раз, когда приближалась эта дата.

— ¡Hola, mi vida, — голос звучал тише, чем обычно. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, почти прозрачной.

— Привет, мам, — я придвинулась ближе к экрану, пытаясь разглядеть лицо в неровном утреннем свете. — Ты не спала?

Рохас пожала плечами, проводя пальцами по краю чашки.

— Не очень. Заснула где-то в четыре, а в семь проснулась. Ты же знаешь, как это бывает перед...

Блондинка не договорила. Я знала. Перед годовщиной. Перед двадцать седьмым сентября, когда четыре года назад я вытащила отца из воды.

— Ты приняла таблетки? — спросила я осторожно.

Мама отвела взгляд в окно. За её спиной виднелся Мадрид — крыши, антенны, лоскуты синего неба между домами. Она жила в этой квартире уже три года, после того как не смогла оставаться в нашем старом доме, где каждый угол напоминал об отце.

— Да, — ответила наконец. — Приняла. Лусия сказала не пропускать, особенно на этой неделе.

Лусия — её психиатр. Испанка с мягким голосом, уже трятья, потому что мама постоянно бросала лечение, уверяя, что ей лучше. Но это было не так. Я видела это каждый раз, когда прилетала в Мадрид из Лондона. Она стала меньше, будто уменьшилась в размерах после того, как папа ушел. Она до сих пор носила обручальное кольцо.

Она до сих пор разговаривала с его фотографией, когда думала, что я не слышу.

— Как Меган? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Уехала, — мама горько улыбнулась. — Вчера вечером вылетела в Милан. Какие-то переговоры с поставщиками, она сказала, что не может перенести. Ты же знаешь её бизнес.

Я кивнула. Меган Рохас — испанка до мозга костей, всегда собранная, всегда в движении. Ей шестьдесят восемь, а она энергичнее меня. Десяток лет назад открыла небольшую фирму по поставке средиземноморских продуктов в северную Европу, и теперь летает между Мадридом, Миланом и Парижем чаще, чем я езжу на метро. Она любила папу — он был для неё всем, — но Меган из тех людей, которые вместо того, чтобы плакать, идут и открывают новый контракт. Мама никогда её не понимала. Я, кажется, тоже.

— Она приедет к годовщине? — спросила я.

— В воскресенье. Говорила, что обязательно приедет, как только закроет сделку. — мама сделала глоток из чашки, и я увидела, как её рука дрожит. — А ты... ты прилетишь?

Я замолчала. В моей голове за секунду прокрутилось всё: билеты, аэропорт, такси до её квартиры, объятия на пороге, поездка на кладбище, где папа лежал под мраморной плитой с его именем и датами, разделенными одним чёртовым тире. Я сделала это в прошлом году. И позапрошлом. И в первую годовщину тоже прилетела, хотя мне было шестнадцать и я рыдала в самолете так, что стюардесса принесла целую пачку салфеток.

Но сейчас я смотрела на маму через экран, и что-то во мне обвалилось.

— Мам… — начала я и почувствовала, как голос садится.

Её лицо изменилось мгновенно. Она всегда умела читать меня, даже на расстоянии.

— Ты не прилетишь.

— Я не могу оставить Орлеан прямо сейчас. У меня… — я запнулась. У меня не было ничего, что звучало бы достаточно весомо. Работа? Я нигде не работаю. Деньги? Билет в Мадрид стоил не больше, чем я тратила на ужины в ресторанах. Настоящая причина была другой, и она лежала где-то глубоко в груди, тяжёлая и бесформенная.

— Я просто не могу, — прошептала я. — Прости.

Мама опустила чашку на подоконник. На какое-то мгновение её лицо стало совсем беззащитным, детским почти. А потом она сделала то, что делала всегда — собрала себя по кусочкам, выпрямила плечи, подняла подбородок.

— Не проси прощения, mi amor. Ты не виновата, что я не могу справиться сама.

— Ты справляешься, — возразила я, хотя мы обе знали, что это не совсем правда.

— Я пытаюсь, — поправила Альма. — Этого достаточно?

Я не знала, что ответить. Её терапия, антидепрессанты, попытки выходить из дома, тихие вечера с его вещами, которые она так и не выбросила. Я не знала, достаточно ли этого. Но я знала, что мама всё ещё здесь. Всё ещё звонит мне. Всё ещё пьет кофе из его любимой чашки.

— Ты очень сильная.

Мама грустно улыбнулась.

— Сильная была бы, если бы села в самолет и прилетела к тебе. Или хотя бы перестала носить его свитера.

Рохас потянула за рукав, и я увидела, как её пальцы задержались на вытертой ткани.

— Ты будешь на кладбище? — спросила я.

— Да. Куплю цветы. Посижу немного. Расскажу ему о тебе, о Меган. — Блондинка замолчала, и в зелёных глазах что-то тускло блеснуло. — Знаешь, иногда я всё ещё говорю с ним так, будто он слышит. Лусия говорит, что это нормально. Что это часть процесса.

— А ты веришь?

Мама посмотрела на меня сквозь экран, и на миг я увидела ту женщину, которой она была до того, как всё рухнуло. Ту, которая смеялась громко и без причины. Ту, которая танцевала фламенко на кухне, пока папа пытался приготовить ужин. Ту, которая была целой.

— Не знаю, — ответила Альма. — Но когда я говорю с ним, мне становится немного легче. И если это обман — пусть.

В комнате за окном зачирикала птица. Я сидела на кровати, глядя на маму в маленьком экране, и чувствовала, как между нами протягивается не просто расстояние в две тысячи километров, а что-то гораздо большее. Что-то, что я не знала, как преодолеть.

— Я позвоню тебе завтра, — сказала я. — Весь день буду на связи. Обещаю.

— Хорошо, mi vida, — она кивнула, и её пальцы снова потянулись к чашке. — Иди завтракай. Ты выглядишь такой же бледной, как я.

Я едва улыбнулась.

— Это невозможно.

— Возможно, — мама наконец улыбнулась чуть теплее. — Ты моя дочь. Фианда придет ко мне завтра. Она пообещала испечь торт.

Фианда — моя бабушка по маминой линии. Высокая женщина с седыми волосами, заплетенными в толстую косу, которая пахла ванилью и чем-то старым, деревянным. Она жила в небольшом доме под Толедо, разводила кур и каждый день ходила в церковь, хотя никогда не была особенно религиозной. После смерти папы она переехала к маме на три месяца, готовила ей еду, водила к врачам, а когда вернулась домой — приезжала каждые выходные. Она была той, кто держал маму на плаву.

— Это хорошо. Передай ей, что я люблю её.

— Передам. — мама на мгновение задержала взгляд на мне, будто хотела что-то добавить, но передумала. — Иди, дочка. Ты, наверное, голодна.

Мы посмотрели друг на друга ещё несколько секунд, и я не хотела отключаться, потому что знала: как только экран погаснет, она останется одна в квартире, где всё напоминает об отце.

Я хотела сказать ей. Об Оди. О Карле. Об Эдгаре. О том, как вчера он стоял на пороге и смотрел на меня так, будто я была чем-то важным. О том, как я не спала, потому что в голове крутилось его лицо. О том, что я, кажется, влюблена в человека, который однажды ушёл, а теперь вернулся, и я не знаю, что с этим делать.

Но я снова посмотрела на усталые глаза, на её худые пальцы, сжимающие чашку с кофе, и не сказала ничего.

Она не должна была знать. Она и так несла слишком много.

— Я люблю тебя, мам.

— И я тебя, mi amor. Очень.

Женщина нажала завершение вызова первой — как всегда.

Я стояла перед открытым шкафом, и утренний свет из окна падал на плечи, разрезая комнату пополам — тёплую и холодную.

Светло-бежевый свитер из тонкой шерсти отпал сразу. Чёрная водолазка показалась мрачной, будто я уже похоронила себя досрочно. Джинсы — нет.

Пальцы наткнулись на бархатную юбку цвета терракотовой глины. Она висела в шкафу с прошлой весны — я купила её в маленькой лавке. Бархат переливался в лучах, тяжёлый и глубокий, как вино.

К ней я добавила простой белый топ с длинным рукавом. Он облегал тело, оставляя шею открытой. В зеркале в полный рост отражалась русая с зелёными глазами — немного бледнее, чем обычно, но всё ещё я. Юбка заканчивалась чуть выше колена. Я повернулась перед зеркалом — раз, второй. Ткань легла идеально.

Волосы я решила не трогать. Просто заколола их на затылке невидимками — быстро, но так, чтобы несколько лёгких прядей выпали и обрамляли лицо. Это выглядело небрежно, но продуманно.

Макияж занял несколько минут: тонкая стрелка чёрной подводкой, один слой туши, лёгкое прикосновение хайлайтера к скулам.

Я выбрала кроссовки. Белые, кожаные, слегка потёртые — они контрастировали с бархатом, делали образ менее праздничным, более дерзким. Мне понравилось. Я решила идти пешком.

Мне нужен был воздух. Мне нужно было движение.

Я вышла на улицу. Орлеан встретил меня ветром с Луары. Река дышала влагой и чем-то старым, каменным. Листья платанов уже пожелтели, они шелестели под кроссовками, иногда срывались и кружились в воздухе, будто не могли решить, куда падать. Я шла набережной, минуя старые дома с серыми ставнями, и чувствовала, как город смотрит на меня своими узкими окнами. Орлеан не любит спешки. Орлеан любит, когда его рассматривают.

Я не спешила. Наоборот — позволила себе идти медленно, вдыхая запах мокрого камня и жареного каштана из киоска на углу. Мысли плыли где-то отдельно, не цепляясь друг за друга. Завтра — четыре года, как нет папы. Но сейчас — просто утро. Просто улица. Просто я.

В университет я зашла за десять минут до звонка. Аудитория была почти пуста — несколько знакомых лиц на первых рядах, кто-то листал телефон, кто-то жевал круассан. Я села у окна. На последний ряд, у батареи, где пахло старым деревом и бумагой.

Я намеренно не села ни с кем рядом. Не потому, что я не любила людей. А потому, что сегодня не могла играть роль. Не могла отвечать на «как ты?» фальшивой улыбкой. Не могла.

Я посмотрела на место, где всегда сидела Оди. Пусто. Её смеха не хватало. Жвачки с мятой. Привычки рисовать черепашек на полях моей тетради, когда ей становилось скучно.

Я достала ноут, открыла конспект, но не читала. Смотрела в окно. На двор, где студенты курили и смеялись. Кто-то держал за руку девушку. Кто-то пил кофе из термокружки. Обычный день.

Через минуту зашёл преподаватель.

Матье Дюбуа. Мужчина лет пятидесяти с глубокими морщинами возле глаз — не от возраста, а от постоянного недовольства. Он носил свитера с локтями заплатками и смотрел на студентов так, будто мы все были его личными финансовыми убытками. Его отец когда-то был фермером на юге Франции, но сам Дюбуа выбился в доктора экономики и теперь требовал уважения. Не потому, что он его заслуживал. А потому, что мог выгнать с пары без права на пересдачу.

— Bonjour, — бросил мужчина, даже не подняв головы. Портфель с глухим стуком приземлился на стол. — Сегодня разбираем эластичность спроса. Те, кто не читал — могут выйти прямо сейчас.

Никто не вышел.

Дюбуа начал лекцию. Он чертил графики на доске — кривые спроса, оси цен, оси количества. Его почерк был мелким и неразборчивым, но я делала заметки механически, пальцы бегали по клавиатуре сами.

И где-то в середине пары дверь открылась.

Не тихо. С шумом, с громким щелчком ручки, будто кто-то не рассчитал силы. Я подняла голову.

Эдгар зашёл первым.

Он был в своей обычной чёрной куртке — кожаной, старой, с потертостями на локтях. Под ней — футболка цвета выцветшего неба, которая сидела на нём свободно, но каждое движение открывало линию ключиц. Его тёмные волосы были растрепаны, будто он только что встал — или специально сделал так, чтобы это казалось. На лице — никаких эмоций. Скука. Абсолютная, всеобъемлющая скука человека, которому весь этот мир уже надоел до рождения.

Доган не смотрел на преподавателя. Брюнет даже не смотрел на студентов. Просто зашел, будто это была его личная гостиная, и бросил взгляд на свободные места.

А за ним — она.

Текера.

Я узнала её сразу. Зеленые волосы — яркие, кислотные, такие, что невозможно не заметить — были заложены за уши, обнажая лицо с высокими скулами и тяжёлыми веками. Она была в свободной серой футболке, которая спадала с одного плеча, открывая тонкую бретельку чёрного топа под ней. Широкие штаны цвета хаки, тяжёлые ботинки со стоптанными шнурками. Девушка шла медленно, покачивая бёдрами, и улыбалась — не кому-то конкретному, а вообще, будто всё, что происходило вокруг, было её личной комедией.

Та самая, с которой я целовалась на той вечеринке.

Я отвела взгляд.

Спрятала лицо в ноутбуке, будто там было что-то невероятно важное. Пальцы замерли над клавиатурой.

Эдгар и Текера сели на предпоследний ряд. Через два места от меня. Я почувствовала запах его парфюма — горьковатый, древесный, с нотами табака — даже на расстоянии. Или мне показалось. Иногда мне кажется, что я чувствую его там, где его нет.

Дюбуа замер с мелом в руке.

Он стоял у доски, полуобернувшись, и смотрел на них с выражением, которое обещало не просто выговор, а публичную казнь. Тишина в аудитории стала вязкой. Кто-то затаил дыхание. Кто-то — наоборот, приглушенно засмеялся, чувствуя, что сейчас начнется шоу.

— Эдгар Доган, — голос Дюбуа был тихим.

Слишком тихим. Это всегда опаснее крика. Преподаватель произнес фамилию так, будто смаковал каждый слог, раздавливая его языком.

— Вы, конечно, решили, что мой предмет — это комната ожидания перед свиданием?

Французское «р» грозное, твёрдое, почти военное. Дюбуа не повышал голоса, но каждое слово падало на пол, как камень.

Несколько студентов приглушенно хихикали. Эдгар даже не пошевелился.

— Прошу прощения, месье Дюбуа, — сказал парень. Голос ровный, спокойный, без единой нотки раскаяния. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, сложил руки на груди. — Задержались.

— Это заметно, — Дюбуа не сводил с него глаз. Потом перевел взгляд на Текеру, которая тем временем достала телефон и положила его на парту, даже не пытаясь быть незаметной. — И мадемуазель... как вас?

— Текера, — ответила она, даже не подняв головы. Просто назвала своё имя, будто это должно было что-то объяснять.

— Мадемуазель Текера, — повторил Дюбуа, и в его голосе зазвучала сталь. Мужчина сделал паузу, давая ей время почувствовать тяжесть его внимания. — Вам известно, что в моей аудитории не принято появляться через полчаса после начала?

Текера подняла глаза. На её губах играла лёгкая улыбка — не дерзкая, нет. Хуже. Равнодушная.

— Теперь известно, — сказала девушка.

По аудитории пробежал шёпот. Дюбуа постоял ещё секунду, глядя на них. Его челюсть была сжата так, что под кожей перекатывались жгуты мышц. Потом резко развернулся — мел в руке треснул, но он не обратил внимания. Преподаватель продолжил писать на доске, но я видела, как напряглись его плечи. Не показывал, но терял контроль.

Его голос, когда он заговорил снова, звучал ровно. Но слишком громко. Слишком отчужденно.

— Итак, вернёмся к теме. — Дюбуа бросил мел, обернулся к аудитории. — Кто мне назовет факторы, влияющие на эластичность спроса?

Тишина.

Я знала ответ. Он крутился на языке, простой и очевидный. Но я не поднимала руку. Не хотела привлекать внимание. Не хотела, чтобы Эдгар смотрел на меня. Не хотела, чтобы он видел, что я здесь.

— Никто? — Дюбуа обвел аудиторию взглядом. Его глаза скользили по рядам — медленно, выжидательно. — Прекрасно. Просто прекрасно.

И тогда его взгляд остановился на мне.

— Мадемуазель... — он прищурился, вспоминая. — Алисия. Вы всегда сидите у окна и делаете вид, что слушаете. Возможно, сегодня вы будете не только выглядеть?

Я подняла голову.

Почувствовала, как что-то сжалось в груди. Взгляд Эдгара — я не видела его, но чувствовала кожей, затылком, каждой клеткой. Он смотрел на меня. Я знала это.

— Наличие товаров-заменителей, — начала я. Голос звучал ровно, почти механически. — Доля расходов на товар в бюджете потребителя. Фактор времени. Степень необходимости товара.

Дюбуа кивнул, открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, похвалить, возможно, спросить ещё.

Но не успел.

— И уровень дохода, — прозвучал голос сбоку.

Эдгар.

Он даже не поднялся. Даже не изменил позы. Просто сказал это, будто бросил кость собаке. Будто ответ был настолько очевидным, что стыдно было молчать.

Дюбуа замер. Медленно повернул голову в сторону Эдгара.

— Прошу прощения? — сказал он. Очень тихо.

— Уровень дохода потребителя, — повторил Эдгар. — Чем выше доход, тем менее эластичный спрос на нормальные товары. Разве нет?

Доган не спрашивал. Утверждал. И смотрел на меня так, будто мы были на одной стороне. Будто мы всегда были на одной стороне.

Я сжала карандаш. Пальцы побелели.

— Эластичность зависит от доли расходов, — ответила я, глядя прямо на него. — А не просто от уровня дохода. Можно иметь высокий доход, но если товар занимает ничтожную долю бюджета — спрос будет неэластичным. А если низкий доход, но товар — роскошь — эластичность растет. Доход сам по себе ничего не решает.

Эдгар слегка прищурился.

— Ты хочешь сказать, что бедный студент, который покупает дорогой телефон, имеет более высокую эластичность, чем богач, который покупает хлеб?

— Я хочу сказать, что ты спутал корреляцию с причинностью, — отрезала я.

В углу аудитории кто-то свистнул. Дюбуа стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нас обоих — с выражением, которое трудно было прочитать. Возможно, он был доволен. Возможно, просто ждал, чем кончится.

— Алисия права, — сказал наконец. — Доход — фактор, но не основной. Доган, если вы не читали лекцию, не стоит делать вид, что вы знаете её лучше тех, кто слушал.

Эдгар не ответил. Он смотрел на меня. Только на меня.

И я смотрела на него.

Я отвела взгляд первой. Вернулась к ноутбуку, к конспекту, к графикам, которые уже не имели никакого значения. Пальцы дрожали.

Дюбуа что-то говорил дальше. О коэффициентах, о перекрестной эластичности, о чем-то, что должно было быть важным.

Я не слышала.

Я слышала только своё сердце, которое билось где-то в горле. И чувствовала его взгляд на своем затылке — тяжёлыйй, горячий, неизбежный.

Я не оборачивалась. Но знала.

Он смотрел на меня.

Я чувствовала это затылком, спиной, каждым миллиметром кожи.

Я не оборачивалась. Если обернусь — проиграю.

— Мадемуазель Алисия, — голос Дюбуа вырвал меня из мыслей. — Вы согласны с приведенным определением?

Я подняла глаза. Он стоял у доски, мел в руке, и смотрел на меня из-под опущенных бровей. Я не слышала, что он сказал до этого. Не знала, о чем спрашивает.

— Прошу прощения, — сказала я. — Повторите, пожалуйста.

По аудитории пробежал тихий смешок. Дюбуа вздохнул — тем тяжёлым вздохом человека, который видит, что его предмет для студентов — не больше чем фон для личных драм.

— Я спрашиваю, согласны ли вы, что эластичность спроса по доходу является более показательной для рынков роскоши, чем для рынков первой необходимости.

Я открыла рот. И в эту же секунду услышала его голос.

— Она согласна.

Доган.

Я замерла. Медленно, очень медленно повернула голову в его сторону.

Он сидел в той же позе — нога на ногу, руки скрещены на груди. Но его лицо изменилось. Исчезла скука. Исчезло равнодушие. Он смотрел на меня так, будто читал что-то, написанное у меня на лбу мелким, невидимым никому, кроме него, шрифтом.

— Я не спрашивал тебя, Доган, — сказал Дюбуа, не оборачиваясь. — Я спрашивал мадемуазель Алисию.

— Она ответит то же самое, — Эдгар даже не глянул на преподавателя. — Потому что это правильно.

Я почувствовала, как в груди закипает что-то горячее. Не благодарность. Не растерянность. Злость. Какого хрена?

— Я могу ответить за себя, — сказала я, глядя прямо на Эдгара.

Он слегка поднял бровь.

— Я не сомневаюсь.

— Тогда не отвечай за меня.

— Я не отвечал. Я просто сэкономил время.

— Моё время не нуждается в экономии.

— Да неужели, поговорим об этом?

Дюбуа кашлянул. Громко.

— Если вы оба закончили, — его голос прорезал воздух, как нож, — можно вернуться к теме?

Я отвела взгляд. Сжала ручку так, что костяшки пальцев побелели.

— Да, месье Дюбуа, — сказала я. — Прошу прощения.