глава 15
{'~Мартин Лютер Кинг —"«Тьма не может изгнать тьму:
только свет может это сделать.
Ненависть не может изгнать ненависть: только любовь может это сделать.».".~'}
{¡|— Алисия Рохас. !|}
Я стояла у входа в кафе, глядя на своё отражение в стеклянной двери. Джинсы, белая футболка, волосы собраны в низкий хвост. Ни одной лишней детали.
Диего остановил машину напротив, не глуша двигатель.
— Ты уверена? — спросил в последний раз.
— Да.
— Пятнадцать минут, — напомнил он. — Я засекаю.
Я кивнула, толкнула дверь и зашла внутрь. В кафе на всю играла Édith Piaf — La Vie en rose.
Эдгар сидел в дальнем углу, у окна. На нём была простая чёрная футболка и джинсы, и я заметила синяки — следы вчерашнего боя. Лицо тоже носило отпечатки: рассеченная бровь, синяк на скуле, гематома на виске. Но глаза были ясными. Трезвыми. Он смотрел на меня, когда я подходила, и не отводил взгляда.
Я села напротив. Не поздоровалась. Не улыбнулась.
— Ты пришла, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций.
— Ты же бросил вызов, — ответила я.
Брюнет кивнул, медленно, словно проверяя, стоит ли продолжать.
— Вчера я перешёл черту. Этого не должно было случиться.
— Чего именно? — спросила я. — Того, что ты меня оскорбил? Или того, что я заплакала?
Его глаза на миг сузились, но лицо осталось невозмутимым.
— И того, и другого, — ответил он. — Я не имел права так с тобой разговаривать. Это было... ниже меня.
— Ниже тебя, — повторила я. — Не жестоко. Не больно. А ниже.
Парень сделал паузу, обдумывая слова.
— Жестокость была, — признал Доган. — Я не ищу оправданий. Я говорю, что это не повторится.
— Почему ты это сделал?
— Потому что ты пришла туда, — ответил он, и в его голосе не было ничего, кроме констатации факта. — В моё место. В моё пространство. Я не люблю, когда кто-то нарушает мои границы.
— Я пришла с Диего, — напомнила я. — Я не лезла к тебе.
— Ты была там, — Доган посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ничего личного. Только факт. — После того, что между нами было, твоё присутствие на моём бою — это нарушение.
— То есть я не имею права приходить туда, куда хочешь ты?
— Имеешь, — его голос стал чуть жестче. — Но я имею право на это реагировать. Реакция была чрезмерной. Я признаю это.
Брюнет отвёл взгляд в окно, и я увидела, как его пальцы легонько постучали по столу — единственный признак того, что он не так спокоен, каким хочет казаться.
— Ты позвал меня, чтобы сказать это? — спросила я. — Что ты имеешь право реагировать?
— Я позвал, чтобы извиниться, — он повернулся ко мне. — Я не извиняюсь часто, Сия. И не перед всеми. Но вчера я был неправ. Точка.
— Ты сказал, что я никто, — мои пальцы сжали край стола. — Что я никому не нужна.
— Я сказал это, чтобы ты ушла, — его голос оставался ровным. — Это был единственный способ заставить тебя... отступить. Я не должен был этого делать. Но тогда мне показалось, что иначе не получится.
— Почему тебе нужно было, чтобы я ушла?
Эдгар молчал несколько секунд. Достаточно долго, чтобы я почувствовала напряжение.
— Потому что после боя я не контролирую себя, — сказал он наконец. — И я не хотел, чтобы ты видела меня таким. Не потому, что мне важно твое мнение. А потому, что это мое правило. Никто не видит меня разбитым.
— Но ты позвал меня сегодня, — заметила я. — Разбитым.
Доган едва заметно изменил позу. Это было непривычно для него — сидеть передо мной с синяками, которые не успели зажить, и не иметь возможности спрятать их.
— Сегодня я выбрал это сам, — ответил он. — Вчера ты увидела то, чего не должна была видеть, без моего выбора. Я выравниваю счет.
— Ты выравниваешь счет, — повторила я, и в моем голосе прозвучала горечь. — Ты ударил меня словами, а теперь хочешь, чтобы я поверила, что это просто... ошибка? Что ты не контролировал себя?
— Я не прошу верить, — он посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде не было ни мольбы, ни тепла. Только спокойная, холодная уверенность. — Я говорю, как есть. Ты можешь принять это или нет. Мне нечего больше добавить.
— Ты хотя бы сожалеешь? — спросила я тихо. — Не о том, что сказал, а о том, что сделал мне больно?
Эд замер. Смотрел на меня долго, и я видела, как в его глазах медленно меняется что-то — не тепло, нет, но что-то похожее на... уважение? Или любопытство?
— Да. Сожалею.
Это было единственное весомое слово, но оно весило больше, чем любые оправдания.
Мы молчали. Тишина тянулась между нами, тяжёлая, неудобная, но в ней не было враждебности.
— Идём, — сказал он вдруг, поднимаясь.
— Куда?
— Увидишь.
Парень оставил на столе деньги за кофе, который мы так и не заказали, и двинулся к выходу, даже не оглянувшись, иду ли я за ним. Он знал, что я пойду.
Я действительно пошла.
На улице Диего всё ещё ждал в машине. Увидев нас, он опустил стекло.
— Всё в порядке? — спросил, переводя взгляд с меня на Эдгара.
— Всё хорошо, — ответила я. — Мы... проедем немного.
Рубио выдержал паузу. Смотрел на меня долго, пристально, и я видела, как в его голове проносится сотня вопросов. Но он только кивнул.
Диего завёл двигатель, и его машина отъехала от обочины, исчезая за поворотом. Я смотрела ей вслед, чувствуя благодарность к другу, который умел быть рядом, но не мешать.
Эдгар уже сидел в своей машине, не спеша открывать мне дверь. Он ждал, пока я сяду сама. Я села.
Мы ехали молча. Доган вёл машину уверенно, жёстко, не глядя на меня. Его профиль на фоне вечернего неба казался вырезанным из стекла — острый, четкий, неприступный. Он не показывал никаких эмоций, и это было привычным. Таким, каким я его запомнила.
— Куда мы едем? — спросила я, когда машина свернула на трассу, ведущую за город.
— На пляж, — ответил брюнет, не отрывая глаз от дороги. — Там, где никто не помешает.
— Что ты хочешь сказать?
— Всё уже сказал, — он сделал паузу. — Но, кажется, ты хочешь услышать больше.
— Я хочу понять, — сказала я. — Почему ты так со мной. Не только вчера. Всегда.
Доган молчал долго. Достаточно долго, чтобы я подумала, что он не ответит.
— Потому что ты — единственная, кто видел меня не таким, — сказал он наконец. — И я не знаю, что с этим делать.
— Каким — не таким?
— Слабым, — слово вылетело резко, почти с отвращением. — Когда ты пришла. Я был не готов. И ты увидела то, чего никто не должен видеть.
— Ты был не пьян, — сказала я, и это прозвучало как утверждение.
Он наконец глянул на меня. Быстро, остро.
— Откуда ты знаешь?
— Догадалась.
Его пальцы сжали руль.
— Я не был, — подтвердил. — Но я хотел, чтобы ты думала иначе.
— Зачем?
Он свернул на обочину, заглушил двигатель. Повернулся ко мне, и в его глазах не было ничего, кроме холодной, точной решимости.
— Потому что так было проще. Для тебя. Для меня. Для всех. Я не из тех людей, что запоминает девушек, с которыми спит.
— Ты решил за меня, что будет проще, — я почувствовала, как в груди разливается горечь.
— И я был прав.
— А сейчас? — спросила я.
Он смотрел на меня долго. Оценивал. Взвешивал.
— Не знаю, мне всё равно.
Доган вышел из машины, обошел её, открыл мою дверь. Не подал руки — ждал. Я вышла.
Придурок.
Мы пошли к воде. Песок скрипел под ногами, где-то вдалеке кричали чайки, волны лизали берег спокойно, без спешки. Эдгар шёл впереди, не оглядываясь, и я смотрела на его спину — прямую, напряженную, закрытую.
Он остановился у воды, повернулся ко мне.
— Ты не боялась меня, — брюнет смотрел на волны. — Все боятся. А ты — нет. И это... это сбивало с толку.
— А сейчас боюсь, — призналась я.
Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то — не тепло, нет, но любопытство.
— Чего?
— Тебя, — ответила я честно. — Твоей холодности. Того, что ты снова скажешь что-то.
Он молчал. Смотрел на меня, и я видела, как он обдумывает мои слова, взвешивает, анализирует.
— Я не обещаю, что не сделаю больно. Я не умею быть нежным. Я не учился этому.
— А чему ты научился?
— Быть сильным, — ответил Эд просто. — Контролировать. Не показывать слабость. И когда ты рядом... я теряю контроль. Это меня пугает.
— Ты боишься?
— Я ничего не боюсь, — его голос стал твёрдым. — Но я не люблю то, что не могу контролировать. А ты — то, что я не контролирую.
Он сделал шаг ко мне. Не близко, но достаточно, чтобы я почувствовала его присутствие.
— Я не буду говорить, что ты мне нужна. Я не буду обещать, что все изменится. Но я хочу попробовать. Не быть твоим врагом.
— Почему?
— Потому что это истощает, — он едва заметно вздохнул.
Я смотрела на него. На его разбитое лицо, на синяки, которые он даже не пытался скрыть, на тёмно-карие глаза, в которых не было ничего, кроме холодной, точной решимости. И впервые за это время я увидела в нём не стену, не броню, а просто человека. Такого же сломанного, как и я. Только он ломал себя сам, годами, каждый день.
— Ты всегда решаешь, чего я заслуживаю?
— Да. И, возможно, это ещё одна причина, почему я тебе не подхожу.
Эдгар развернулся и пошёл к машине, не дожидаясь меня. Я стояла на берегу, смотрела ему вслед, и ветер трепал волосы, выбивая пряди из низкого хвоста.
Я пошла за ним. Когда я села в машину, он уже завёл двигатель. Мы поехали обратно в город. В салоне было тихо, только двигатель гудел ровно, я смотрела в окно на огни, проплывавшие мимо.
Когда мы остановились у моего дома, Эдгар не выключал двигатель.
— Ты простила меня?
— Не знаю, — ответила я честно. — Но я готова попробовать.
Он кивнул. Один раз, резко.
— Я не буду меняться, Сия, — сказал он. — Не жди этого.
— Я и не жду, — ответила я, открывая дверь.
Я вышла из машины, и Доган сразу же тронулся, даже не дождавшись, пока я зайду в дом. Я стояла на тротуаре, глядя вслед красным огням, исчезавшим за поворотом, и думала о том, что сегодня мы не стали ближе. Мы просто перестали быть врагами.
И, возможно, этого было достаточно. На сегодня.
***
Я стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. После пляжа волосы пахли солью и ветром, и я решила оставить их распущенными — лёгкими волнами они падали на плечи. Простая шелковая блуза цвета слоновой кости, тёмные брюки, на ногах — удобные балетки.
Часы показывали двадцать минут до восьми.
Я спустилась вниз, накинула лёгкое пальто, вышла за дверь. Карл ждал у входа, прислонившись к капоту своей машины. Увидев меня, выпрямился, и на его лице появилась лёгкая улыбка.
— Боялся, что передумаешь, — сказал он, открывая передо мной дверь.
— Я не из тех, кто передумывает, — ответила я, садясь в салон.
Брюнет улыбнулся шире и обошел машину.
Мы ехали недолго. Когда знакомая улочка появилась за окном, я узнала её сразу.
— Ты шутишь, — сказала я, когда Карл припарковался у «La Petite Étoile».
— Что? — он сделал невинное лицо. — Одна девушка сказала, что это твоя любимая кофейня. Я подумал, что это хороший знак.
Я засмеялась — впервые за этот день легко, без принуждения.
— Ты провёл расследование?
— Я просто внимательный, — ответил брюнет, открывая дверь.
Внутри кофейня пахла ванилью и кофе. Знакомые столики, знакомый свет, то же самое место у окна, где я когда-то сидела с Оди. Сегодня оно было свободно, словно ждало нас.
Мы заказали ужин, и когда официант ушел, я посмотрела на Карла.
— Ты обещал историю, — напомнила я.
Он оперся локтями на стол, сделал глубокий вдох.
— Историю, — повторил. — Ладно. Только не говори потом, что я тебя утомил.
— Попробуй.
Он слегка откинулся на стуле, задумался, словно собирал воедино воспоминания.
— Я познакомился с Эдгаром, когда мне было восемнадцать, а ему пятнадцать, — начал парень. — Он только появился в нашем районе. Никто не знал, откуда он, но все быстро поняли одно: с ним лучше не связываться.
— Почему? — спросила я, хотя ответ, казалось, знала.
— Потому что он дрался, — сказал Карл просто. — Не так, как другие подростки — толкотня, кулаки, оскорбления. Он дрался так, словно от этого зависела его жизнь. Холодно. Профессионально. Я тогда ещё не знал, что это называется «стиль выживания».
— Ты был на его первом бою?
— Не только был, — Карл усмехнулся, но в улыбке была горечь. — Я его организовал. Ну, не я один, но... была компания, старшие парни, которые искали новых бойцов. Они увидели Эдгара, поняли, что он — золотая жила. А я был тем, кто их свёл.
Брюнет сделал глоток воды, и я увидела, как напряглись его пальцы на стакане.
— Тот бой пошёл не по плану, — продолжил Карл. — Эдгар победил, но после боя кто-то вызвал полицию. Приехал наряд, хотели забрать всех — и организаторов, и бойцов. Эдгару тогда было пятнадцать, несовершеннолетний, могли закрыть серьёзно.
— И что случилось?
— Приехал его отец, — Карл посмотрел на меня. — Эмир Доган. Ты, наверное, слышала это имя.
Я кивнула. Эмир Доган — человек, о котором говорили шёпотом. Бизнес, недвижимость, авторитет. И сын, который пошёл его путем, только быстрее и жёстче.
— Он отмазал его, — продолжал Карл. — Заплатил огромную сумму, замял дело, забрал Эдгара домой. А на следующий день посадил перед собой и сказал: «Если хочешь драться — будешь драться. Но теперь ты работаешь на меня. С пятнадцати лет. Без школы, без каникул. Ты будешь учиться всему — бизнесу, переговорам, контролю. Потому что если ты мой сын — ты будешь лучшим».
— И Эдгар согласился?
— У него не было выбора, — ответил Карл. — Эмир не спрашивает. Он берёт. И Эдгар с детства знал, что отцу не перечат. Особенно после того, как...
Он замолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать.
— После чего?
— После того, как ушла его мать, — сказал Карл тихо. — Эдгару было пять. Она просто исчезла. Эмир нашел её через год, но... она не захотела возвращаться. И не захотела забирать сына.
— Почему?
Карл посмотрел на меня долго. Тяжело.
— Потому что Эмир — подонок, — сказал он просто. — Жёсткий, жадный, безжалостный. Она сбежала от него. И, наверное, думала, что сын останется с отцом, а отец — это лучше, чем улица. Но Эдгар остался один в большом доме с человеком, который не умел любить.
— А Марьям? — спросила я. — Она же его сестра.
— От другой женщины, — кивнул Карл. — Эмир привёл в дом новую жену, когда Эдгару было шесть. Марьям родилась через год. Но та женщина тоже сбежала. Через три года. Потому что Эмир — это Эмир. Он не меняется.
— И Эдгар остался с отцом. И с сестрой.
— И с сестрой, — подтвердил Карл. — И с обязанностью быть лучшим. Быть сильнее. Быть тем, кто никогда не плачет, не просит, не проигрывает. Потому что Эмир не терпит слабых. Даже в собственном доме.
Он сделал паузу, глядя куда-то в окно.
— Знаешь, что Эдгар сказал мне однажды? — спросил он тихо. — Мы сидели после боя, он был разбит, но выиграл. И я спросил, жалеет ли о том, что начал. А он ответил: «Если бы мать была рядом... возможно, я бы не вырос монстром».
У меня перехватило дыхание.
— Он назвал себя монстром?
— Он так себя называет, — Карл повернулся ко мне. — Часто. Иногда — шутя, иногда — нет. Но я знаю, что он думает именно так. Что он — монстр, которого создал отец. И что возврата нет.
— Но ведь это не так, — возразила я. — Он не монстр.
— Я знаю, — Карл улыбнулся, но улыбка была грустной. — И ты знаешь. А он — нет. Потому что ему с детства говорили, что он должен быть сильным, холодным, безжалостным. И он стал таким. А теперь не знает, как быть другим. Даже когда хочет.
Мы молчали. Официант принёс с ужин, но я почти не чувствовала вкуса. Мысли были где-то далеко — там, где пятилетний мальчик потерял мать, где пятнадцатилетний подросток стал оружием в руках отца, который не знал другого языка, кроме власти.
— Он учился всему, — сказала я тихо. — Не в школе. А в боях. В бизнесе. В гонках.
— Да, — кивнул Карл. — Эмир забрал его из школы сразу после того боя. Сказал: «Тебе не нужно образование, ты будешь учиться в жизни». И Эдгар учился. Каждый день. Каждый бой. Каждая сделка. Он стал тем, кем хотел его видеть отец. И никогда не стал тем, кем хотел быть сам.
— А кем он хотел быть?
— Не знаю, — признался Карл. — Возможно, он и сам не знает. Потому что ему никогда не давали выбора.
Парень отложил вилку, посмотрел на меня внимательно.
— Почему ты пригласил меня?
— Я пригласил тебя, потому что ты мне понравилась, — сказал он просто. — Но я не мог не заметить, что между вами двоими что-то есть. Вражда, то есть. И я хотел, чтобы ты знала правду о нём.
— Зачем?
— Потому что он не расскажет сам, — ответил Карл. — Никогда. Он будет молчать, отталкивать, делать больно, лишь бы не показать, что ему тоже больно.
***
Мы доели ужин почти молча, но тишина не была тяжёлой. Карл не давил, не требовал ответов, просто был рядом. И это было... спокойно.
— А теперь твоя очередь, — сказал он неожиданно.
— Моя?
— Я о тебе не знаю почти ничего, — он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой. — Кроме того, что ты участвовала в гонках.
Я задумалась. Рассказывать о себе — это всегда было сложнее, чем слушать о других. Но в его глазах не было любопытства ради любопытства. Только спокойное ожидание.
— Меня отдали в школу леди, когда мне было восемь, — начала я. — Отец постоянно был в долгах. Он не хотел, чтобы я это видела. И решил, что правильное воспитание убережет меня от всего, через что он прошёл.
— Школа леди? — переспросил Карл. — Это та, где учат...
— Всему, что делает девочку правильной, — подтвердила я. — Не любить слишком сильно, потому что это слабость. Не показывать эмоций, потому что это неприлично. Держать спину прямо, даже когда внутри всё рушится. Контролировать каждый жест, каждый взгляд, каждое слово. И никогда — никогда — не позволять себе быть настоящей.
Я говорила, и перед глазами всплывали те семь лет. Серая форма. Идеально заправленная кровать. Голос преподавательницы, которая объясняла, как правильно держать вилку, и ни разу не спросила, хочу ли я домой.
— Семь лет, — сказал Карл тихо.
— Семь лет, — кивнула я. — Я вышла оттуда, когда мне было пятнадцать. Вернулась домой, в Испанию. Думала, что теперь всё будет иначе. Что отец наконец рядом. Что я смогу быть просто девочкой, которая растёт с папой.
Я замолчала, чувствуя, как горло сжимается. Карл не перебивал.
— Но он был занят, — продолжила я. — Бизнес, гонки, что-то, о чём он мне не рассказывал. Он всегда был в движении. А я... я хотела быть рядом. Хотела доказать, что я не слабая. Что я могу быть в его мире.
— И что ты сделала?
— Пошла на гонку, — сказала я, и голос стал тише. — Нелегальную. Его гонку. Я хотела посмотреть, чем он живёт. Но там была авария.
Карл замер.
— Что случилось?
— Я не знаю, — я отвела взгляд. — Я плохо помню. Там был мальчик. Он... он погиб из-за моей ошибки. Мне так сказали. Отец пришёл в больницу, смотрел на меня, и в его глазах... я никогда не видела такого разочарования.
— Алисия... — начал Карл, но я не дала ему договорить.
— Он сказал, что это моя вина, — продолжила я. — И я поверила. Я до сих пор в это верю. Потому что иначе... иначе получается, что я не виновата ни в чём. Но мальчик мёртв. И я была там.
Я сделала глоток воды, пытаясь успокоить дыхание.
— Я пролежала в больнице неделю. А потом меня выписали. Я вернулась домой, думала, что мы поговорим, что отец скажет что-то... не знаю. Но на следующее утро я встала, вышла в сад и увидела его.
— Что?
— Он лежал в бассейне, — сказала я, и эти слова, казалось, повисли в воздухе. — Я прыгнула за ним. Вода была холодной, я тянула его на себя, но он был тяжёлым, и я понимала... я уже понимала, что он мёртв. Но всё равно пыталась вытащить.
Я не заметила, когда слёзы подкатили к глазам. Карл молчал, и я была благодарна ему за это.
— Я не помню, что было потом, — сказала я. — Обрывки. Кто-то кричал. Скорая. Бабушкин голос. А потом — алкоголь. Истерика мамы. Суд. Новый дом. Новая школа. И тишина. Три года тишины. Мне не разрешали навещать мать. Такое решение суда.
— Три года?
— Мне было пятнадцать, почти шестнадцать, когда он умер, — я посмотрела на Карла. — Сейчас мне восемнадцать. Я никогда не рассказывала об этом. Никому.
— Даже Диего? — спросил он тихо.
— Диего знает часть, — призналась я. — Но не всё. Он был рядом, когда все это случилось. Он... он всегда брал на себя большую часть напряжения. Чтобы мне было легче.
— И что помогло тебе? — спросил Карл. — После всего?
Я задумалась. В школе леди учили не отвечать на такие вопросы. Учили, что настоящая леди не показывает слабости, не делится болью, не выставляет душу напоказ.
— Правила, — сказала я, и в моем голосе прозвучала горечь. — В школе леди нас учили правилам. Не любить слишком сильно. Не плакать публично. Не позволять себе быть уязвимой. Я знаю все эти правила наизусть.
Я посмотрела на Карла и впервые за этот разговор улыбнулась — не той улыбкой, которой научили в школе, а настоящей.
— Но знаешь, что мне помогло на самом деле? — спросила я. — Не правила. А то, что рядом был Диего. Он брал на себя мою боль, моё напряжение, мои слезы. Он не давал мне провалиться в темноту. И я выжила. Не потому, что была сильной. А потому, что мне позволили не быть сильной.
Карл молчал долго. Смотрел на меня, и я видела, как в его глазах меняется что-то — не жалость, нет. Что-то другое. Уважение, возможно.
— Ты прошла через ад, но не стала им, — он улыбнулся. — Ты осталась человеком. Это редкость, Алисия. Большинство ломаются. А ты — нет.
— Я ломаюсь, — возразила я. — Просто никто этого не видит.
— Я вижу, — сказал Карл тихо. — И это не делает тебя слабой. Это делает тебя живой.
***
Когда мы вышли из кофейни, ночной воздух казался свежее, чем обычно. Карл открыл передо мной дверь машины, и я села внутрь.
— А теперь ты, — сказала я, взглянув на него.
— Что я?
— Ты узнал обо мне почти всё. А я о тебе — ничего, кроме того, что ты друг Эдгара и организатор подпольных боев.
Карл засмеялся — легко, без принуждения.
— Организатор — это громко сказано. Я просто знал нужных людей. Но ладно, твоя правда. Что ты хочешь знать?
— Всё, — ответила я. — Откуда ты? Чем занимаешься, когда не возишь девушек в кофейни? Почему ты вообще решил пригласить меня?
Последний вопрос вылетел раньше, чем я успела подумать. Карл остановился, повернулся ко мне, и в его глазах появился тот самый тёплый блеск, который я заметила ещё на площадке.
— Последний вопрос — самый интересный, — сказал он. — Но на него я отвечу в конце, если не передумаешь.
— Не передумаю.
— Договорились. Я из Марселя. Отец был рыбаком, мать работала в пекарне. Обычная семья, пока отец не заболел. Потом начались долги, кредиты, всё то, что обычно бывает, когда нет денег, а есть проблемы.
— И ты пошёл в подпольные бои?
— Не сразу, — он улыбнулся. — Сначала я был просто парнем, который знал, где можно заработать. Потом — тем, кто приводил бойцов. А потом... потом понял, что умею считать деньги лучше, чем считать удары.
— Ты никогда не дрался?
— Дрался, — вздохнул. — Но быстро понял, что это не моё. Я не хотел становиться тем, кто просыпается с мыслью о том, не сломали ли ему нос. Я хотел строить. И я начал строить.
— Что именно?
— Бизнес, — ответил он просто. — Сначала маленькие ставки, потом — более крупные сделки. Сейчас у меня есть несколько клубов, небольшая фирма по организации мероприятий. Ничего грандиозного, но стабильно.
— И ты до сих пор дружишь с Эдгаром, хотя он — бизнес, а ты — другой бизнес?
— Эдгар — это не бизнес, — Карл глянул на меня. — Эдгар — это человек, который был рядом, когда у меня не было ничего. Это важнее, чем любые сделки. А теперь моя очередь. Почему ты согласилась на ужин?
— Ты же сам пригласил, — ответила я.
— Я приглашал многих девушек, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, почти озорное. — Но согласились не все.
— И сколько же отказов?
— Не считаю, — кареглазый сделал серьёзное лицо. — Это травмирует самооценку.
Я засмеялась — впервые за этот вечер легко, без принуждения.
— Ты совсем не похож на человека с травмированной самооценкой, — заметила я.
— Это я хорошо притворяюсь, — он приложил руку к сердцу. — На самом деле я очень ранимый. Особенно когда красивые девушки соглашаются на ужин, а потом спрашивают о моём бизнесе, вместо того чтобы сказать, что я им нравлюсь.
Я засмеялась громче.
— А ты всегда такой уверенный в себе?
— Всегда, — ответил без тени иронии. — Но с тобой почему-то уверенность дается тяжелее.
— Почему?
— Потому что ты не такая, как все, — сказал он. — Ты не пытаешься понравиться. Ты просто есть. И это... это притягивает.
Я почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не то, что я чувствовала с Эдгаром — там всегда было больно, остро, на грани. Здесь было иначе. Легко. Безопасно.
— А ты всегда такой откровенный? — спросила я.
— С теми, кто того стоит. Иногда это пугает девушек.
— Меня не испугать, — сказала я, и в моем голосе прозвучал вызов.
— Это я уже понял. Ты из тех, кто смотрит в глаза страху и спрашивает: «И это всё, что ты можешь?»
— А ты из каких?
Он задумался, словно действительно анализировал.
— Я из тех, кто смотрит на страх и предлагает ему выпить кофе. Может, он просто не выспался.
Я засмеялась так, что на глазах выступили слёзы. Карл смотрел на меня, и в его взгляде было что-то... тёплое.
— Знаешь, я рад, что ты пришла.
— Серьёзно?
— Серьёзно, — он повернулся ко мне, и расстояние между нами стало чуть меньше. — Я не ожидал, что этот вечер будет таким... настоящим.
— Каким ты его ожидал?
— Не знаю. Обычно первые свидания — это игра. Кто кому больше понравится, кто кого переиграет, кто первый напишет. А с тобой... с тобой не хочется играть.
— А это свидание? — спросила я, вспоминая наш первый разговор.
— Примирительное, — напомнил он. — Ты же помнишь условия.
— Помню, — я улыбнулась. — Ты должен был рассказать об Эдгаре. И рассказал. Сделка выполнена.
— Сделка выполнена. Но никто не запрещает заключать новую.
— И какая будет новая сделка?
— Новая сделка такая. Ты позволяешь мне пригласить тебя на ещё один ужин. А я обещаю, что на этот раз не будет никаких тяжёлых историй. Только кофе, десерт и мои неудачные попытки тебя рассмешить.
— А если я скажу, что твои попытки сегодня были вполне удачными?
— Тогда я скажу, что у меня есть ещё куча неудачных шуток про бизнес, подпольные бои и рыбалку, — он улыбнулся. — И все они ждут тебя.
— Ты хочешь меня заполучить, Карл? — спросила я прямо, глядя ему в глаза.