глава 10
{'~ Эрих Мария Ремарк —
"«Самые сильные чувства — те, о которых не говорят.»..".~'}
{¡|— Эдгар Доган. !|}
Гул басов был физическим давлением на грудную клетку, ритм, словно пульс огромного, больного зверя, спавшего под обломками кирпича и железа. Я стоял у входных ворот заброшенного склада, превращенного в ад, и наблюдал. Исповедь не была моим жанром. Но в этой какофонии, среди запаха старой смазки, пота и дешёвых духов, мысли приходили одинокими, острыми осколками.
Любовь.
Я никогда не говорил кому-то «я тебя сильно люблю». Даже Марьям. Слова - это валюта. И как любая валюта, у них есть курс, объём золотого запаса, который их обеспечивает, и риск инфляции. Фраза «сильно люблю» - это гиперинфляционная банкнота. У неё нет реальной стоимости. Что такое «сильно»? Как это измерить? В количестве потраченных ресурсов? В процентах времени и внимания? В степени отказа от собственных интересов? Все эти параметры можно просчитать, но тогда это уже не любовь, а инвестиционный портфель. Именно так я всё и видел. Марьям была выгодной, долгосрочной инвестицией с чётким бизнес-планом. Мы понимали друг друга. Наши цели были совместимы. Наше публичное взаимодействие - отточено. Это было эффективно. Эффективность вызывает уважение. Даже некоторое удовольствие. Но это не имело ничего общего с тем аморфным, взрывоопасным понятием, о котором пишут в книгах.
Любил ли я кого-то? Этот вопрос был из другой анкеты, предназначенной для существ с более примитивной организацией лобных долей. Нет. Это не интересовало. Это было, как спросить финансиста, влюблялся ли он в определенный график на бирже. График может быть красивым, прогноз может быть точным, а операция - блестящей. Это вызывает адреналин, азарт, интеллектуальное удовольствие. Но не любовь. Любовь - это когда ты готов уничтожить график ради того, чтобы он продолжал существовать в какой-то абстрактной, недосягаемой форме. Это иррационально. А значит, опасно и нецелесообразно.
Мой взгляд блуждал по залу. Столпы света от стробоскопов, словно ножи, разрезали дым, выхватывая обрывки тел, лиц, искаженных экстазом или безразличием. Это был зверинец, где каждый пытался скрыть свой страх или утолить свой голод простейшим способом. Я видел это. Видел, как работают описанные Морганом силы: слепой инстинкт в танце, стремление к контролю в группках «крутых» у стен, жалкие попытки найти связь в объятиях незнакомцев. Это была лаборатория, а я был наблюдателем. Холодным, обезличенным. Мои эмоции, если они здесь и были, сводились к двум категориям: презрение к беспорядку и любопытство к возможным полезным связям.
Но был один аномальный фактор. Один непредсказуемый элемент в этой, в целом, предсказуемой системе. Она. И именно поэтому мои тёмно-карие глаза, настроенные искать слабые места, выгодные ракурсы и скрытые угрозы, непрерывно сканировали толпу, ища ту светловолосую.
Холодный воздух у высоких, раздвинутых ворот склада еще пах дождем и железом. Мы с Марьям стояли на небольшой насыпи из битого кирпича, образуя импровизированную, но выразительную точку встречи. Я - в водолазке и черных классических брюках, она - в длинном бежевом тренче, словно отталкивавшем грязь окружающего пространства. Мы были оазисом порядка среди хаоса, нараставшего внутри: приглушенный уже здесь, но настойчивый пульс музыки, переклички, смех.
Первые гости подъезжали на дорогих, но нарочино неприметных авто. Это были не наши сверстники, а молодые, но уже серьёзные люди из бизнес-среды отца и потенциальные партнеры из моего будущего. Те, кому было интересно посмотреть на «новаторский подход молодого Догана к нетворкингу». Все они знали о Марьям. Их интересовал второй ребенок моего отца. Она была частью картины - элегантной, стабильной, предсказуемой.
— Рады вас видеть, — моя улыбка была точно откалибрована: чуть меньше, чем энтузиазм, чуть больше, чем формальность. — Смелость места, надеюсь, вас не смутит. Иногда нужно выйти за рамки конференц-залов, чтобы увидеть настоящий пульс.
Первый гость, мужчина с лицом бухгалтера и дорогими часами, улыбнулся, пожимая мою руку.
— Молодость, Эдгар. Молодость и смелость. Ваш отец всегда хвалил ваш... нестандартный подход.
Марьям просто кивнула, её улыбка была мягче, спокойнее, вежливее. Она добавила пару слов о том, что внутри есть отдельные зоны для общения, где музыка не будет мешать.
Мы проводили первую пару внутрь, где их встретил назначенный для этого человек. Вернувшись на позицию у ворот, мы получили минуту между машинами. Воздух был холодным, и Марьям едва заметно поежилась.
Именно тогда младшая Доган заговорила. Не о холоде. Голос был тихим, ровным, но каждое слово имело вес железобетонной плиты:
— Мне рассказали интересную историю, — начала брюнетка, глядя не на меня, а на темную линию крыши соседнего склада. — О том, как ты на прошлой неделе поцеловал девушку по имени Алисия. Или то Алиса. Рохас...
Она произносила слова чётко, без осуждающей интонации. Просто констатация. Я повернул к ней голову. Лицо в слабом свете отраженного неона было спокойным, почти безэмоциональным. Лишь в чёрных глазах - холодное, ледяное внимание.
— Это был эксперимент, — ответил я так же ровно, без колебаний. — Тест на реакции. Её. Окружения. Мои собственные.
— Реакции? — наконец взглянула на меня. — И какие выводы?
— Она отреагировала агрессией. Ударом. Это подтвердило гипотезу о скрытой нестабильности и способности к неконтролируемой самозащите. Диего вмешался, что подтвердило наличие между ними определенной связи, вероятно, на почве дружбы. Механики продемонстрировали безразличие, что говорит об их лояльности к Диего, а не к моральным нормам. Моя собственная реакция была... интересной. Неожиданной.
Марьям молчала несколько секунд. Потом сказала:
— Ты играешь с огнём, Эдгар. И не на своей территории. Она - не Текера. Алисия - под опекой Меган. А Меган, в отличие от этой девушки, не ударит тебя в лицо. Рохас знает, где ты уязвим. Пойдёт через юридические бумаги, через социальное давление, через нашего отца.
Брюнетка сделала ударение на «нашего», словно напоминая об общности интересов. Анализ был безупречным. И абсолютно правильным.
— Я это учитываю, — сказал я. — Реакция лишь усиливает любопытство. Это - более сложная система. Стоит изучить.
— Изучать можно с расстояния. Не ввязываясь в орбиту. Ты рискуешь разрушить всё, над чем мы работали годами, ради... «любопытства»? — В голосе впервые мелькнул едва уловимый раскол - не эмоциональный, а интеллектуальный. Она не понимала неэкономической мотивации.
Новая пара фар приближалась. Наше время истекало.
— Доверяй моим расчётам, Марьям, — сказал я, возвращаясь в позицию встречи. Моя улыбка автоматически вернулась на лицо. — Я всегда учитываю все переменные. Даже непредсказуемые.
Девушка не ответила. Просто снова встала рядом, идеальным дополнением. Но тишина между нами теперь была насыщена не комфортом взаимопонимания, а холодной, осторожной переоценкой рисков. Она видела в моих действиях нестабильность. А я видел в её предостережении ограниченность своего собственного, безупречно выстроенного мира. И то, и другое было опасно.
После того, как мы проводили очередную пару гостей - на этот раз какого-то сына вице-президента банка с напудренной девушкой, непрерывно оглядывавшейся с отвращением, - Марьям слегка взъерошила волосы, что для неё было эквивалентом нервного срыва. Её пальцы сжимали хрустальную пластинку клатча так сильно, что костяшки выступали белыми пятнами.
— Ещё час, — сказал я, не глядя на нее, вычисляя оптимальный срок нашего публичного присутствия для достижения желаемого эффекта. — Потом можно будет переместиться в изолированную зону с…
— Эдгар. Мари.
Голос прозвучал сбоку, грубоватый, но с какой-то приятной хрипотцой. Диего. Он подошёл, не пробираясь, а словно раздвигая пространство своей уверенной, широкой поступью. На нем была старая, чистая куртка с нашивкой какой-то автогоночной команды, темные джинсы и тяжёлые ботинки. Он пах мылом, металлом и чем-то нейтрально-свежим, словно ветром. На его лице, обычно хмуром или сосредоточенном, сейчас была широкая, искренняя улыбка, направленная исключительно на Марьям.
— Диего, — ответила кареглазая, и голос изменился. Не на более яркий - он остался тихим, но из него исчезла напряженная, граненая гладкость. Появилась мягкость. Взгляд потерял отстраненность, в нём появилось внимание.
— Я нашёл здесь кое-что, что тебе точно понравится, — сказал Рубио, игнорируя моё присутствие так полно, словно я был стеной. Шатен даже не кивнул мне. — На втором этаже, в бывшем кабинете мастера. Там стоит старый, разобранный станок. Немецкий. Линии... просто скульптура. Ты должна это увидеть при таком свете.
Говорил о станке. С такой же восторженной интонацией, с какой другие описывают произведения искусства. И это работало. Лицо Марьям ожило. Неподдельный интерес изогнул брови, приоткрыл губы.
— Немецкий? Какого года? — спросила девушка, и в голосе мелькнула знающая нота. Брюнетка обожала точную механику и чистоту инженерной мысли. Диего знал это.
— Пятьдесят седьмого, думаю. Сохранился хорошо. Пойдём, я покажу.
Он протянул руку - не церемонно, под локоть, а просто открытую ладонь. Приглашение. Без кода, без подтекста.
Марьям бросила на меня быстрый взгляд. Это не было просьбой о разрешении. Это была формальность, механизм, встроенный в нашу систему взаимодействия. Чтобы я знал, где она. Чтобы я мог ответить, если кто-то спросит. В её глазах было что-то вроде извинения, но глубже - тихий взрыв освобождения.
Я сделал микроскопический кивок, едва заметный. Разрешение. Не потому, что меня это радовало.
— Не задерживайся, — сказал я нейтрально.
Она кивнула, и в тот же момент её рука уже лежала в ладони Диего. Не так, как она держалась за меня - легко, без веса, лишь точка касания. Она взяла его руку крепко, с полной отдачей.
Они ушли прочь от меня, от шума, от моей холодной ауры контроля. Диего что-то говорил, наклоняясь к ней, и она смеялась - коротким, настоящим смехом, которого я не слышал от неё месяцами.
Я наблюдал, как они исчезают в темном проходе, ведущем к внутренней лестнице. Их фигуры, такие разные - его широкая, земная, её вытянутая, эфирная - на миг слились в одну тень. Гармоничную.
Что-то острое, словно укол тонкой иглы, пронзило мою защиту. Это не было болью. Это был сигнал. Сигнал о том, что в моей безупречной системе, где каждый элемент имел свою функцию и место, появился посторонний объект, способный переписывать коды доступа. Диего. Он не играл по моим правилам. Он даже не играл. Он просто был. И его «быть» оказывалось для Марьям привлекательнее, чем моё «контролировать».
Я отвёл взгляд. Это был не тот риск, который я мог устранить сейчас. И не тот, который непосредственно угрожал моим основным целям. Это было... фоновое шумовое искажение. Я снова обратил внимание на толпу. На мою главную непредсказуемую переменную. На красную сигнальную ракету среди дыма и тьмы.
Моя задача оставалась неизменной.
Марьям вернулась одна. Диего исчез где-то в лабиринтах склада, возможно, оставшись любоваться теми самыми скульптурными линиями станка. Её возвращение на мою сторону было физическим, но не более того. Она стояла теперь ещё более неподвижно, словно вырезанная изо льда, а лицо, на котором еще блуждал отблеск недавнего искреннего интереса, снова застыло в безэмоциональной маске. Контраст был таким резким, что даже я, привыкший к её перевоплощениям, ощутил лёгкий диссонанс. Доган была похожа на прекрасный автомат, у которого внезапно отключили питание. Возвращение на эту вечеринку, к моему присутствию, было для неё явным поражением.
Она не смотрела на меня. Её взгляд, пустой и рассеянный, блуждал по залу, не задевая ничего. От неё исходило безразличное страдание, настолько очевидное, что даже несколько гостей, которых мы ещё не успели поприветствовать, смотрели с неловкостью.
Мне это надоело. Диссонанс в системе мешал концентрации. И мои собственные мысли, обычно четкие и логичные, начали приобретать странные, искаженные формы. Я решил поиграть в игру с Рохас. Уже не в первый раз. Неделю назад я провёл первый эксперимент - поцелуй, спровоцированный любопытством и желанием проверить границы. Реакция - удар по лицу - была неожиданной, но информативной.
Она подтвердила гипотезу: киска умеет показывать коготки. Это звучало кринжово, как диалог из дешёвого романа, но именно такие клишированные формулы точнее всего описывали абсурдность ситуации.
И вот я, Эдгар Доган, человек, измеряющий мир логикой и расчетом, оказался в середине какого-то ёбаного фанфика про загадочного, супер-крутого парня и девушку-недотрогу. Со всеми атрибутами: запретное притяжение, вызов, игра на отталкивание. И хуже всего то, что это работало. Не так, как в книгах, со стонами и клятвами, а на уровне базовых импульсов. Чем больше она говорила «нет» своим поведением, своими ударами, своим бегством в скорость - тем сильнее возникало желание... что? Не обладать. Не получить. Понять? Сломать? Упорядочить? Это явление было иррациональным, и именно поэтому раздражало. Почему психологи до сих пор не описали это четкой формулой? Или возможно, это мой собственный эгоизм скакал внутри, словно сто чертей на бале-маскараде в Нью-Йорке, не в силах смириться с тем, что существует нечто, не поддающееся мгновенному анализу и контролю?
Мои тёмно-карие глаза, сканируя толпу, отбрасывали одну за другой фигуры. Искали конкретный объект. Светловолосую девчонку. Её волосы, когда на них падал луч света - ничего общего с солнцем, лишь ярко-белый луч от LED-прожектора, - переливались, словно кто-то рассыпал в них мелкий глиттер. Невольное, дешёвое, но невероятно привлекательное сияние среди грязной темноты. Оно притягивало взгляд, как маяк.
— Кого ты весь вечер ищешь? — голос Марьям прозвучал рядом, плоский, без интонации. Она спрашивала не из интереса, а потому что молчание затянулось, и вежливость требовала его нарушить.
Я не отвел взгляда от своей охотничьей зоны.
— С кем переспать.
— Это понятно, — ответила с той же механической ровностью. — Но у тебя есть уже кто-то на примете?
И именно в этот момент мой фокус нашёл цель. Сначала я увидел стол. Потом - две фигуры на нём. Текера - узнаваемая, агрессивная, с её кислотными волосами. А рядом... рядом была... В красном. Атлас ловил и преломлял свет, словно чешуя дракона. Она двигалась не так, как танцуют на вечеринках. Двигалась так, будто пыталась стряхнуть с себя собственную кожу. Это было отвратительно. Это было чарующе.
— Они классно двигаются, — сказала Марьям. Я взглянул на неё сбоку. Во второй раз за весь вечер на лице появилась настоящая, лёгкая улыбка. Не для гостя. Не для меня. Для картины перед ней. Она оценивала эстетику движения, абстрагируясь от контекста. — Что это за девушка в красном?
Я прищурился. Мои глаза сузились, фокусируясь на деталях: на том, как рука Текеры обвивается вокруг её шеи, как их тела сближаются в псевдо-объятиях танца. Иррациональная вспышка чего-то острого, словно искра, прошила меня.
— Сия? — вылетело из меня, слово-ярлык, слово-проклятие. — Блядь.
— Сия? — переспросила Марьям, слегка смущенная этим странным именем. — Что за имя?
Но я уже не мог слушать. Логика отключилась. Остался лишь импульс, простой и необходимый, как команда «стоп». Игра началась. Она перешла в фазу активных действий. Я уже не наблюдатель. Я - участник.
Я резко оторвался от колонны, у которой стоял, и пошел сквозь толпу. Не пробирался. Шёл. Тела расступались передо мной, чувствуя не просто намерение, а необходимость моей траектории. Музыка, запахи, смех - всё это слилось в один ненужный фон. Моё сознание было очищено до одной цели: достичь точки А (стола) и нейтрализовать нестабильный элемент Б (Текеру), чтобы изолировать объект наблюдения В (Рохас). Всё остальное было шумом. Даже голос разума, пытавшийся шепнуть о рисках, о Меган, о последствиях, был заглушен громким, примитивным гулом того самого эгоизма, что скакал, как сто чертей, требуя продолжения игры.
***
— Вечеринка продолжается. Твоя подруга уже с кем-то трахается. Твоя... знакомая с зелёными волосами в поиске.
Девушка посмотрела своими зелёными глазами. Чёрт, зачем так смотреть. Это сводит с ума и заводит. Знали бы девушки, что они могут сделать простым взглядом.
Сия поцеловала меня. Неожиданно для меня самого - я ответил. Её руки обхватили мою шею, прижимая меня к себе. У меня не было в мыслях сегодня переспать с Рохас, нет. Но её сладкие духи впитались в ноздри. Поцелуй перешёл из нежного в голодный. Я не мог насытиться. И не мог остановиться. Но она отстранилась. Красная помада была размазана по подбородку, представляю, что творится у меня.
Она играла со мной. Маленький дьявол.
В один момент я поднял русую на руки и посадил на старый стол. Зелёные глаза не отрывали взгляд от моих губ. Я поцеловал шею, затем ключицу. Чувствуя, как девичье тело покрылось мурашками.
— Таешь от моих прикосновений? Возьми себя в руки, Рохас. – прошептал ей на ухо.
— А ты таешь от моих поцелуев, Доган.
— Да неужели? Ведёшь счёт? — шепчу, отдаляясь на миг, чтобы посмотреть в глаза.
Затем губы снова перемещаются на шею, оставляя влажный след. Я целую место за ухом, и Сия вздрагивает, издавая тихий стон. Сквозь платье были видны соски. Левая рука сомкнула застежку на плечах, платье стало свободным в районе груди. Правая зажимает сосок между пальцами, слегка сжимая, затем медленно спускается по животу, к краю платья.
Я снимаю её трусики одним движением, пальцы чувствуют уже влажную, горячую киску. Но не спешу погружаться внутрь. Вместо этого, начинаю гладить внешние губки, кругами, с каждым оборотом увеличивая давление. Она начинает шевелиться, таз поднимается навстречу руке.
— Ты уже готова для меня, так? — спрашиваю я, Рохас лишь стонет в ответ, кивая.
Мой палец наконец находит клитор и начинает делать медленные, ритмичные движения. Дева изгибается, руки хватаются за мою шею. Я ускоряю темп, а потом внезапно останавливаюсь. Меняю тактику. Два пальца легко входят в неё. Я чувствую, как стенки сжимаются вокруг моих пальцев.
Хочется большего. Поднимаю ей руки и окончательно срываю платье, которое мне мешало. Девушка автоматически прикрыла рукой шрам. Глупая девчонка, каждый шрам украшает человека, неважно где он. Я убрал руку и поцеловал то место. Интересно, откуда он.
Я оторвался от шрама и медленно опустился между её ног. Тело было напряженным, но не от страха - от ожидания. Я приподнял бёдра, осторожно положив их себе на плечи. Она удивленно хмыкнула, но не возразила. Взгляд девчонки был прикован к потолку, руки крепко сжимали край стола.
Я начал с поцелуев на внутренней стороне бедер, оставляя влажные следы, которые вздрагивали от её дыхания. Каждый поцелуй был все ближе к центру желания. Я мог чувствовать тепло, исходившее оттуда, аромат был сладким, как спелый плод.
Мой язык сделал первый, медленный мазок по влажным губкам, от входа к клитору. Она выгнулась дугой, выдыхая моё имя. Это было самое сладкое слово, которое я когда-либо слышал. Я начал работать языком более интенсивно, сперва обводя клитор, чувствуя, как он твердеет под моими прикосновениями, потом я ввел язык внутрь, словно стремясь попробовать на вкус, исследовать каждый сантиметр.
— Не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся, — прошептала она, голос был прерывистым от стонов. Таз начал двигаться в ритме моих движений, и я чувствовал, как она приближается к грани.
Я ускорил темп, добавляя пальцы. Рохас вздрогнула, и я почувствовал, как стенки начинают сжиматься. Я продолжал работать языком, пока тело не начало дрожать в первом оргазме. Ноги сжались вокруг моей головы, и я пил сладкие соки, не останавливаясь, пока последняя волна удовольствия не прокатилась по телу.
Когда русая немного успокоилась, я поднялся и посмотрел в глаза. Те были сияющие, наполненные слезами счастья. Я наклонился и поцеловал, позволяя ощутить собственный вкус на моих губах.
— Не останавливайся, — просит она.
— Ты девственница? — я знал об этом, но мне нужно подтверждение.
Она обнимает за шею, притягивая мои губы к своим. Поцелуй сразу становится глубоким, голодным. Язык исследует мой, и это не просто поцелуй, это разговор без слов, где всё сказано: желание, страсть, потребность.
— Я... никогда раньше, — прошептала она. Это было не признание, а открытие. — Никто... никто не был так близко.
Эти слова ударили мне в голову сильнее, чем любой алкоголь. Я замер на миг, глядя на нее. На растрепанные светло-русые волосы, на размазанную красную помаду, на глаза, которые снова стали широкими от страха и одновременно от доверия. Маленький дьявол оказался наивным ангелом.
— Ты уверена? — спросил я, и мой голос был непривычно тихим. Я не хотел останавливаться, каждая клетка моего тела кричала, чтобы я продолжил, но я не мог. Не мог просто взять это так.
Рохас задумалась на миг, потом губы растянулись в едва заметной улыбке.
— Если бы я не была уверена, меня бы не было здесь, на этом столе, Доган. — Она притянула меня к себе для ещё одного поцелуя, и на этот раз он был другим. Не голодным, не играющим, а проникновенным. Она отдавалась, и это было самое большое возбуждение, которое я когда-либо испытывал.
Это был мой позвол. Мой последний Рубикон.
Я отступил на шаг, чтобы расстегнуть штаны. Из левого кармана я вытащил презерватив и бросил его Сии. Мой член был твёрдым как камень, готовым к входу. Я подошёл к краю стола, взял её за руку и поставил на себя. Девушка удивилась, но потом лицо прояснилось. Осторожно коснулась меня, прикосновение было нежным, как перышко.
Натянув презерватив, я лёг на неё, раздвигая её ноги своими бедрами. Мой член коснулся влажного входа. Я посмотрел ей в глаза, ища последнего подтверждения. Она кивнула, и губы прошептали: «Да».
Я начал входить в неё медленно, невероятно медленно. Я чувствовал сопротивление, её тесноту, её невинность. Она выгнула спину, и на лице появилось выражение лёгкой боли, смешанной с наслаждением. Я остановился, дав время привыкнуть.
— Всё хорошо? — прошептал я.
Русая кивнула, обнимая меня за шею.
— Продолжай.
Я начал двигаться, сначала медленно, с каждым движением погружаясь глубже. Рохас была невероятно тугой, стенки обволакивали меня, сжимаясь вокруг члена. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Каждое движение было чистым блаженством.
Я ускорил темп, стоны стали громче. Она приподняла бёдра навстречу мне, и мы двигались в едином ритме. Я целовал шею, грудь, губы. Её руки исследовали мою спину, ногти впивались в кожу, когда я ускорял темп.
Я почувствовал, как приближаюсь к своей грани.
— Я... я скоро, — прошептал я.
— Вместе, — выдохнула она. — Хочу вместе с тобой.
И эти слова стали моим финишем. Я сделал несколько глубоких, мощных движений, и мы оба закричали в унисон. Её тело содрогнулось...