глава 9
{'~Владимир Винниченко: «Легче всего идти вперед, когда не знаешь, куда идешь.»..".~'}
{¡|— Алисия Рохас. !|}
Прошла первая неделя учёбы. Целых пять дней, в течение которых время тянулось, словно холодная жвачка - безвкусная, лишь механическое движение челюстей. Она оставила после себя ощущение лёгкого затуманивания, будто после долгого просмотра чужой жизни через грязное стекло.
Сегодня пятница. Слово-обещание, свет в конце туннеля, который вот-вот должен был вспыхнуть ярким лучом свободы. Но за окном шёл дождь. Не тот энергичный, летний, что бьёт в стекло и умывает мир, а осенний - вязкий, однообразный, бесконечный. Он стекал по стеклу длинными, перекошенными слезами, замирая в промежутках между карнизами, чтобы снова набрать силы. Сентябрь.
Именно в эту сырую музыку врезался резкий, электронный перелив будильника. Сознание пронзила вспышка раздражения. Рука самовольно потянулась вперёд и на ощупь нашла на тумбочке гладкий, холодный корпус телефона и ударила по экрану. Резкий звук оборвался.
Я раскрыла глаза. Свет за окном был грязным, серо-перламутровым, без границ и контуров. На цифровом циферблате телефона холодно светились красные знаки: 6:00.
Шесть утра.
Тело еще дремало, пропитанное тяжестью бессмысленного сна, когда я заставила себя подняться. Посередине комнаты я замерла на минуту, слушая, как хрустит позвоночник, разгибаясь после ночи. Одеяло, сброшенное на пол, подняла машинально. Движения были отточенными, бездумными: натянуть простыню, разгладить ладонью мелкие морщинки, бросить подушку к изголовью кровати, пушистый плед - сверху, ровной прямоугольной скалой.
Потом - ритуал пробуждения. Несколько растяжек, которые больше напоминали спазмы, чем упражнения: руки вверх, к потолку, глубокий наклон - ладони до холодного паркета; поворот головы - хруст в шее, словно хруст снега зимой. Тело медленно, неохотно отпускало сон, возвращаясь ко мне из тумана.
Я подошла к большому зеркалу в тонкой деревянной раме. Оно ловило в своей глубине весь серый рассвет и моё отражение - взъерошенное, беззащитное. Светло-русыe волосы сбились набок, на щеке краснел след от шва подушки. Белая футболка, удобные белые трусики - одежда для одиночества. Обычная девушка в обычное утро.
Взгляд упал на низ живота. Рука беспокойно коснулась края мягкой хлопковой ткани. Сердце забилось чуть чаще, словно предупреждая. Медленно, будто продираясь сквозь густую пыль воспоминаний, я подняла футболку.
И он снова был там. Шрам. Небольшой, чуть выпуклый, бледно-розовый месяц, навсегда упавший на кожу ниже пупка. Таинственный знак прошлого. А над ним, словно объяснение, извивались арабские вязи черной туши. Утонченные, плавные линии обнимали старую рану, пытаясь переосмыслить, придать новый смысл. «لَا كُلُّ مَا تَفْقِدُهُ يَضِيعُ أَبَدًا» — «Не всё, что ты теряешь, является потерянным навсегда». Отец когда-то объяснял мне эту фразу, когда читал старые стихи. Он говорил тихо, и его голос звучал, как эта надпись - сложно, глубоко, со скрытой музыкой.
...Запах антисептика и обожженной кожи. Где-то ниже гудение тату-машинки, вгрызающейся в тело ритмичной, колющей болью. Я лежу на кушетке в уютной студии, в ладони сжимаю хрупкий стеклянный шарик.
— Держи, чтобы было что разбить, если будет невтерпеж, — сказала тогда Алекс.
Стекло холодное и гладкое. Тату-мастерица, девушка с пирсингом в брови и спокойными, внимательными руками, аккуратно выводит последние линии. Боль чистая, острое лезвие. Я смотрю в потолок, вдыхаю, выдыхаю.
Двери с силой распахиваются, впуская внутрь резкий поток света из коридора и вихрь холодного воздуха.
— Алисия! Ты совсем съехала с катушек?!
Меган. Она стоит на пороге, словно буря, закутанная в дорогое кремовое пальто. Её идеальное каре даже не пошатнулось, но лицо белое от ярости, а губы, обведенные красной помадой, дрожат.
— Тату? ТАТУ? В твоём возрасте? Ты знаешь, что скажет мать? Что скажут в нашем кругу? Это... это вандализм! Надругательство над телом, данным тебе!
— Это моё тело, Меган.
— Твоё? — она делает шаг вперед, взгляд пылает презрением. — Ты принадлежишь семье! Ты — её лицо! И что это за... дикарские каракули?
Почти шипит, рука с острыми маникюрными ногтями тянется, словно чтобы сорвать их с меня.
Тату-мастерица останавливает машинку.
— Мэм, пожалуйста.
Меган игнорирует. Гнев превращается в нечто иное - в холодную, острую обиду.
— После всего, что мы для тебя сделали? После того, как я приняла тебя в свой дом? Так ты благодаришь? — Голос звенит фальшиво, эта нота всегда появляется, когда логические аргументы заканчиваются. — Всё, что ты делаешь, касается нас всех! — взрывается она. — Я не позволю тебе превратиться в какую-то... в какую-то уличную девчонку! Удали это. Немедленно!
Это была последняя граница.
Сбоку появляется Алекс. В руке телефон.
— Миссис Рохас, вы нарушаете рабочий процесс и общественный порядок. Менеджер уже вызывает охрану торгового центра. Желаете объяснить им, почему пытаетесь вмешаться в личный выбор совершеннолетнего человека?
Меган замирает. Взгляд бегает от моего лица к безучастному лицу Алекс, к рукам мастерицы, уже проверяющей иглу. Ярость сталкивается с безумием. Рохас не может устроить сцену здесь - это не её территория. Старшая делает резкий, скрипучий выдох, будто собирается что-то сказать, но затем лишь бросает на меня взгляд, исполненный такой ненависти и обещания расплаты, что на миг становится холодно.
— Ты пожалеешь об этом, Алисия. Поверь мне.
Разворачивается и выходит, хлопая дверью так, что звенит стекло на полках с красками.
— Продолжаем? — спросила Алекс.
Прохлада ванной комнаты окутала кожу мурашками, отгоняя последние следы сонной ваты. Я стояла под душем, позволяя струям воды - сначала горячим, почти обжигающим, а затем прохладным, песочным. Потом - мягкое полотенце, запах свежего льняного полотна.
Волосы, уже тёмные и тяжёлые от влаги, лежали на плечах. Я взяла фен, и тёплый поток воздуха, гул прибора - ещё одна форма медитации. Пальцы расчесывали и сушили прядь за прядью, пока они не стали блестящими и послушными. Затем - маска для лица, прохладная, пахнущая алоэ, стягивающая поры, придающая коже ощущение чистоты и сияния. Лёгкий крем, плотно закручивая крышечки, убирая за собой. Порядок.
Я вернулась в свою комнату, где сумерки уже уступили место бледному серому свету. Не думая, надела белый тонкий хлопковый топ - без бюстгальтера, только лёгкая, немного свободная ткань. Ощущение свободы под ним было небольшим, но важным бунтом против обременительных правил. К нему - белые льняные широкие штаны с высокой талией, которые шелестели при ходьбе. Сверху накинула распахнутую бледно-розовую рубашку из тонкого шёлка. Она свободно спадала с плеч, завязывалась спереди одним неровным узлом. Зеркало показывало нечто эфемерное, лёгкое, немного неприкосновенное.
Затем - детали. Они всегда имели значение. На мочки ушей, проколотые много лет назад, я прицепила простые серебряные подвески-иглы. Минимализм. А на шею - кулон. Он был холодным на ощупь, даже несмотря на тепло тела. Серебряный месяц-рожок, утонченный, искрящийся, а внутри его изгиба - стилизованная буква «А», выгравированная тонкой линией. «А» как Алисия. Подарок отца на шестнадцатилетие. Единственное, что осталось. Я застегнула цепочку, чувствуя, как металлическая прохлада легла на ключицы.
Макияж - минимум. Тушь для ресниц, едва коснувшаяся щеток, лишь придала взгляду чуть большей выразительности. И блеск для губ - прозрачный, с лёгким оттенком перламутра, немного липкий на губах. Всё. Образ был готов - светлый, воздушный, словно защита от всего тяжёлого и темного вокруг.
В завершение - обувь. Белые кеды с низкой резиновой подошвой.
Я взяла с полки небольшую кожаную сумку, бросила туда ключи, кошелёк, телефон. И зонтик - чёрный, компактный, автоматический. Сжав его в руке, я вышла из комнаты, прошла через тихую гостиную и открыла входную дверь.
Воздух с улицы ударил в лицо - сырой, насыщенный запахом мокрого асфальта, земли и далеких деревьев. Дождь превратился в морось, такую мелкую, что едва ощущалась на коже, но мгновенно осела на шёлк рубашки крошечными блестящими каплями. Я не раскрыла зонтика. Быстро, почти бегом, пересекла пустой дворик, спустилась узким проходом между домами до низкого здания гаражей.
Ключи брякнули в замке, тяжёлые ворота со скрипом поднялись, открыв темноту и запах олифы, пыли и холодного металла. И среди этого — она.
Черная Audi. Аккуратная, утонченная, с линиями, что даже в полутьме излучали мощь и скорость. Подарок бабушки на восемнадцатилетие.
— Чтобы твои дороги были свободными, крошка, — сказала тогда, вкладывая в ладонь ключи. Бабушка всегда понимала без слов.
Я провела ладонью по капоту, чувствуя гладкость лака. Потом села внутрь. Салон пах кожей, свежестью и тишиной. Замкнутая капсула. Завела двигатель. Низкое, спокойное урчание под капотом было самой верной музыкой. Я прижала ладонь к рулю, чувствуя его шероховатость.
Машина послушно заехала в аккуратную парковочную нишу у университета. Двигатель затих, и на миг в салоне воцарилась идеальная тишина, которую нарушал лишь мелкий дождь, барабанивший по крыше. Это мгновение уюта и расставания. Затем я решительно вышла наружу, включила сигнализацию и, накрывшись зонтом, побежала к большим стеклянным дверям главного входа.
Универ был великаном из камня и стекла — современная архитектура с элементами классики, пытающаяся выглядеть авторитетно. Высоченные колонны, широкие лестницы, залитые холодным светом люминесцентных ламп. Воздух внутри пах половым воском, старой бумагой и слегка — кофе из автомата. Гомон сотен студентов, пересекающихся в атриуме, создавал приглушенный гул, словно отдаленный водопад.
Я прошла через этот шумовой океан, поднялась по лестнице на второй этаж, где коридоры уже были уже, а стены украшены плакатами с научными конференциями и объявлениями студсовета. Моя аудитория — 205. Я толкнула тяжёлые деревянные двери.
И первое, что я увидела. Одетта Моретт. Она уже сидела за третьей партой у окна, и выглядела так, будто вот-вот должна была выйти на подиум, а не слушать лекцию по макроэкономике.
— Рохас пришла позже на две минуты, — озвучила она на весь класс, который ещё был полупустым. Её голос был мелодичным, но с чёткой металлической ноткой. — Люди, поставьте свечку в храме, здесь, кажется, что-то не так. Где моя Алиса? М? — Блондинка сделала драматическую паузу, приподнимая тонко очерченную бровь.
— Одетта, перестань. Были пробки, — сказала я, пытаясь звучать безучастно, проходя мимо неё к свободной парте рядом.
— Пробки? — играюще скосила глаза. — Тебе сюда ехать пять минут, люди пешком ходят быстрее. Врёшь опять?
«Опять». Это слово упало между нами маленькой, но точной гранатой. Оно повисло в воздухе, напоминая о всех тех разах, когда мои выдумки были не слишком убедительными. Я почувствовала, как лёгкая мурашка пробежала по коже.
Я безропотно поставила свою кожаную сумку у её ног и села за парту, ощущая прохладу пластикового сиденья.
Теперь я могла лучше рассмотреть образ. Это была мастерская работа, балансирующая на грани безупречного вкуса и дерзкой экстравагантности. Ярко-розовый обтягивающий топ с глубоким вырезом. Джинсы на низкой посадке с широкими поясными петлями. И кроссовки — тоже розовые, блестящие, словно выточенные из сахарной ваты. Но главным акцентом были украшения. Их было так много, что они едва не звенели при движении: около четырех цепочек разной длины на шее — от тонких, до массивных с кулонами; четыре браслета на запястье — кожаные, металлические, с блестками; и как минимум шесть колец на пальцах, сверкавших разным металлом и камнями. Её волосы, белые до платинового, были идеально уложены в высокий конский хвост, будто каждая волосинка знала свое место.
Она изучала меня своим острым, голубым взглядом, а потом махнула рукой, рассеяв напряжение.
— Ладно, Алис. Как ты говорила? У каждого свои тараканы. — Наклонилась ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Сегодня вечеринка. В честь окончания первой недели. Известен лишь адрес. Будет жарко.
— Я не знаю, получится ли... — начала я, чувствуя привычную плесень тревоги в животе.
— Меган уехала в Испанию, ты сама говорила, — быстро вставила Одетта, словно отбивая удар.
— И? — у меня получилось слабее, чем я хотела.
— Алис, ты дура? — она скривила губы. — Она не узнает. Я выключу геолокацию на твоем телефоне. А если возникнут проблемы или вопросы, скажу, что ты у меня дома. Моих родителей постоянно нет, так что им бесполезно звонить. Они не отличат вранья от правды.
Она говорила так, будто это был самый простой план в мире. И для неё, наверное, так оно и было.
— Ладно, — вздохнула я, чувствуя, как сопротивление тает под её уверенным взглядом. — Но я поеду на такси. Для большей правдоподобности.
— Не волнуйся об этом, — почти торопливо перебила блондинка, и в её глазах появился хитрый блеск. — Мой отец оставил свой внедорожник. Ключи у меня. Я приеду за тобой, на крыльях любви.
Она сказала это с такой театральной пафосностью, что я не удержалась и едва заметно улыбнулась. Одетта Моретт была силой природы. И иногда единственным способом спастись — было позволить этой силе подхватить тебя и понести, даже если не знаешь точно, куда.
Звонок на пару резко прозвучал, прерывая наш сговор. Аудитория начала заполняться другими студентами. Одетта откинулась на спинку стула с видом полной невинности, будто последние пять минут обсуждала погоду. А я открыла тетрадь, пытаясь подавить небольшой экстрим, начавший жужжать где-то под ребрами.
Вечеринка. Крылья любви. Внедорожник.
Это было безумно. Опасно.
Но именно поэтому это было так притягательно.
---
Воздух в классе был застывшим, тяжёлым, насыщенным меловой пылью и тихим, отчаянным безразличием пятницы после обеда. Солнечный луч, пробиваясь сквозь грязное стекло окна, выхватывал из полумрака зевающие лица, пальцы, перебирающие экраны телефонов под партами, колени, нервно покачивающиеся. Я следила за этой пыльной полоской, медленно ползущей по полу, пытаясь поймать её лучик, будто он мог перенести меня отсюда куда-то далеко.
— ...и именно здесь важно различать понятия «потребность» и «стремление». Потребность — это базовая, инстинктивная вещь. Безопасность, еда, сон. А стремление...
Голос мисс Кенны Морган, нашей преподавательницы по основам психологии, был спокойным, мелодичным, словно поток тёплой воды. Она не пыталась перекричать класс, а наоборот — говорила тише, заставляя тишину вокруг сгущаться, чтобы услышать. Женщина ходила между рядами, её длинная, свободная юбка из тёмно-серой шерсти едва шелестела по полу, задевая ножки стульев.
Я сначала пыталась не слушать. Переводила взгляд на парту, на которой кто-то давно вырезал сердце, пронзенное стрелой. Считала минуты до конца пары, до вечеринки, до чего угодно, только не до этих слов. Но слова начали пробиваться сквозь мой собственный внутренний шум.
— ...часто мы путаем стремления, навязанные нам извне — быть успешным, иметь определенный статус, соответствовать ожиданиям — со своими настоящими, глубинными желаниями. Это и есть источник тревог и разочарований.
Я бессознательно кивнула, всё ещё глядя в окно, где пролетала одинокая ворона. Статус. Ожидания. Эти слова, будто иглы, коснулись чего-то живого, болезненного. Меган. Вечеринки, на которые нужно было приходить в «правильных» платьях от «правильных» брендов. Выбор университета, который «достоин нашего рода». Утонченные обеды, где каждая фраза была проверена на соответствие имиджу. Весь этот театр, где я играла отведенную мне роль печальной, но послушной приёмной дочери, даже не задумываясь, есть ли в этой пьесе мои собственные, настоящие реплики.
— Сегодня мы коснемся трёх великих сил, которые, по сути, управляют большинством человеческих поступков, — продолжила Кенна, садясь на край стола у доски. В её голосе появились живые, увлеченные нотки. — Секс, деньги и любовь. Вечный спор: что из этого первично? Что сильнее? Что необходимее?
В классе кто-то приглушенно засмеялся. Парень с задней парты пробормотал что-то непристойное. Одетта рядом заинтересованно подняла голову, словно услышав название новой коллекции аксессуаров. Но я наконец отвела взгляд от окна и сосредоточилась на преподавательнице.
Кенна Морган не была типичной «учительницей». Ей могло быть чуть за тридцать. Чёрное каре волнистой текстуры, идеально подобранное, падало на плечи. На лице минимум макияжа, лишь немного туши на длинных ресницах и едва заметная родинка под нижней губой — такая же, как у меня. Она была в той же длинной юбке, белой хлопковой кофте простого кроя и тонком джемпере-пиджаке тёмно-синего цвета. На ногах — чёрные балетки на абсолютно плоской подошве. Выглядело это просто, но с какой-то непринужденной, внутренней стильностью. В её зелёных глазах была спокойная внимательность, охватывающая весь класс, и понимание, которое немного пугало.
— Видите, — сказала она, обведя взглядом аудиторию, — эти силы — не конкуренты. Это разные языки, на которых говорит наша психика. Секс — это язык тела, инстинкта, непосредственного влечения и энергии. Это мощная сила, но она часто слепа, эгоистична. Она хочет удовольствия здесь и сейчас, не думая о завтра.
Преподавательница сделала паузу, давая этому осесть. Её слова не звучали ни стыдливо, ни цинично. Они были просто...констатацией факта.
— Деньги, — продолжила, подойдя к доске и нарисовав круг, — это язык безопасности и контроля. Это не только бумажки или цифры на счету. Это ощущение почвы под ногами. Это свобода выбора: возможность сказать «нет» тому, что тебе не нравится, и «да» — тому, что хочешь. Или же, наоборот, это может стать цепью, самым тяжёлым кандалом, если они превращаются в самоцель. Желание иметь превращается в навязчивую жадность обладать.
Я подумала об Эдгаре Догане. О его холодных, тёмно-карих глазах, оценивающих всё и всех с точки зрения выгоды, риска, статуса. Это был именно тот язык — язык абсолютного контроля, холодного расчёта. И я подумала о себе. О том, как свобода за рулем, возможность сбежать, была для меня ценнее всех денег мира. Но...была ли она возможна без них? Без тех самых денег, что купили эту машину, оплачивают учебу, держат над головой крышу? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный.
— А любовь... — голос Кенны Морган смягчился, стал глубже, словно она погружалась в самое сердце понятия. — Это самый сложный язык. Язык связи, общения душ. Она не о владении и не о мгновенном удовольствии. Она о том, чтобы видеть другого человека, настоящего, со всеми его трещинами, и принимать его. И быть увиденным и принятым. Это сила, которая может дарить крылья, поднимать до небес, а может стать самой большой уязвимостью, самой глубокой раной. Как сказал один мудрый автор: «Любовь не в том, чтобы смотреть друг на друга, а в том, чтобы смотреть вместе в одном направлении».
Она повернулась к доске и каллиграфическим почерком записала цитату. Я не успела запомнить автора. Но сами слова упали внутрь, найдя тихое, пустое эхо, в котором отозвались.
Смотреть вместе в одном направлении.
В моей голове миллионом вспышек мелькнуло лицо Диего в ангаре, когда он, не говоря лишних слов, показывал мне настройки подвески на его старом «шевроле». Не лицо влюбленного парня, смотрящего в глаза, а лицо соратника по гонкам, механика, который понимает мой взгляд, направленный на трассу, на скорость, на механическое совершенство. И образ Одетты, которая однажды нашла меня на безлюдной трассе, чтобы просто сесть рядом и молча смотреть на закат, пока я не перестала плакать. Это не было романтической любовью. Это было нечто иное. Связь. Общее, хоть и не всегда провозглашенное вслух, направление.
— Часто корень наших проблем в том, — внимательно обведя класс взглядом, сказала преподавательница, — что мы пытаемся одним языком сказать то, что можно выразить лишь другим. Требуем от любви постоянного накала и страсти секса. Ищем в деньгах ощущение счастья, тепла и безопасности, свойственное лишь глубокой связи. Или пытаемся сексом купить себе любовь, привязанность или уверенность. Это всё равно, что говорить с механиком о стихах, а с поэтом — об углеродистых сплавах в тормозных колодках. Вы не будете услышаны, и будете чувствовать себя одинокими и непонятыми.
Я сидела, совершенно завороженная. Весь мой внутренний хаос — страх перед Меган, злость на весь мир, неукротимое стремление бежать, тоска по чему-то настоящему, по кому-то, кто увидит меня — вдруг выстроился в какую-то странную, но удивительно чёткую схему. Моя борьба с Меган, с её миром — это была именно попытка навязать мне один язык: язык денег, статуса, выгоды, и одновременно исказить язык любви к маме — превратить в оружие, в инструмент контроля. Моя страсть к скорости, к управлению болидом — это был честный, неудержимый язык тела, инстинкта, энергии. Но почему она иногда превращалась в одержимость? Возможно, потому, что я пыталась ею заменить все остальное? Забыть о боли, об одиночестве, о глубокой, немой потребности в том самом «связи»?
Звонок прозвучал резко, словно разрезая невидимую, тонкую нить, связывавшую всех в этой аудитории на миг общего погружения. Звук был таким резким, что я вздрогнула. Все заволновались, застучали стульями, загудели, возвращаясь к пятничной реальности.
Но я не спешила. Я всё ещё сидела, глядя на доску, на те три слова, обведенные в отдельные круги и соединенные тонкими, перекрестными линиями.
Секс. Деньги. Любовь.
Инстинкт. Контроль. Связь.
Кенна Морган спокойно собирала бумаги в кожаную папку. Она подняла голову, и наши взгляды на миг встретились. В её зелёных глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Лишь нейтральная внимательность, будто видела не просто студентку, а тот процесс, что происходил во мне. Потом она кивнула, словно говоря «время двигаться дальше», и вышла из класса.
Я медленно, будто в трансе, встала, положила недописанную тетрадь в рюкзак. Гомон в коридоре, радостные крики о выходных, казались теперь такими далекими, чужими. Внутри меня была тишина. Не пустая, а насыщенная, тяжелая, будто после глубокого погружения.
— Алиса, ау? Ты где? Под водой? — голос Одетты прорвался сквозь эту тишину. Она уже стояла рядом со мной, насунув розовый рюкзак на одно плечо.
— А? Да? Что такое? — я пробормотала, возвращаясь к реальности.
— Иногда мне становится искренне страшно от того, как ты умеешь отдаляться, — сказала блондинка, изучая мое лицо. — Словно тебя выключают. Всё в порядке?
— Да, да, ничего страшного, — я махнула рукой, пытаясь выглядеть легкомысленно. — Просто задумалась.
— О-о-ох, — протянула Одетта с притворным ужасом. — Это всегда опасно. О чём конкретно?
Я взглянула на дверь, куда только что ушла мисс Морган, и вздохнула. Ответ вырвался из моего рта, первый, что пришел в голову, чтобы отвести пристальное внимание подруги:
— Зачем, собственно, будущему экономисту лекции по психологии? Вот о чём.
Одетта физически отклонила голову назад и взорвалась коротким, звонким смехом, прозвучавшим словно птица в тихом коридоре.
— Боже, Рохас, ты иногда просто бесценна! Пойдем, мой будущий экономист, по дороге обсудим эту глубокую философскую дилему. А ещё лучше — обсудим на вечеринке!
Моретт шлепнула меня по спине рюкзаком и направилась к выходу. Я последовала за ней, чувствуя, как последние следы медитативной тишины разбиваются об её энергию, словно лёд об острый камень.
Свежий воздух после дождя ударил в лицо, как холодный, чистый тоник, промывая остатки тяжёлых мыслей из аудитории. Одетта, сорвавшись на бег, чтобы догнать какую-то знакомую компанию, помахала мне рукой на прощание.
— Не опаздывай! — прокричала она и исчезла в толпе студентов, растекавшейся от ворот университета.
Я осталась наедине с гамом, постепенно стихавшим. Прошла через парковку, где автомобили выглядели словно мокрые, чёрные жуки, застывшие в своих стойбищах. Моя Audi стояла в стороне. Я села в салон, и тишина, замкнувшаяся за мной, показалась благословением.
Пальцы сами нашли нужную кнопку на экране медиасистемы. Вместо радио или потоковых списков — песня, установленная на повтор. Florence + The Machine. «Hunger».
Песня началась с тихой, нарастающей мелодии, словно далекий стук сердца под землей. А потом голос. Мощный, хрипловатый, полный боли и силы, пробивавшийся сквозь тишину салона:
— At seventeen, I started to starve myself…
Я закрыла глаза, откинув голову на подголовник. Это была не просто песня. Это был манифест. Молитва. Рассказ о голоде, но не к еде, а к жизни, к смыслу, к ощущениям. О том, как пытаешься заполнить пустоту чем угодно — вниманием, опасностью, скоростью.
«…'Cause we all have a hunger.»
Мы все испытываем голод. Слова упали прямо в сердце. Это было то, о чём пыталась сказать сегодня Морган, но другим языком. Не языком терминов, а языком ночи, боли и страсти. Мой голод. Голод Алисии Рохас. Чем он был? Не деньгами — они были лишь инструментом. Не славой — она меня пугала. Это был голод по свободе. По праву быть собой, без масок и объяснений. По праву чувствовать что-то настоящее, острое, на грани.
Я завела двигатель. Низкое ворчание слилось с музыкой, создав странный, мощный симбиоз. Я выехала с парковки, слилась с потоком машин. Город, омытый дождем, отблескивал миллионами огней в сумерках. Я ехала не быстро, наслаждаясь шипением мокрого асфальта под колесами, ритмом песни и тем странным катарсисом, что пришел после лекции.
Домой. Это слово имело для меня двусмысленный привкус. Это не было «домой» в тёплом, семейном смысле. Это было «в дом». К стенам, где царила тишина, которую не нарушал даже телевизор. Где все было чисто, аккуратно и...пусто.
Ключи брякнули в замке. Я вошла в прихожую, где пахло мылом для пола и лёгким ароматом ладана, который иногда зажигала уборщица. Тишина. Я сбросила обувь, сумку, сняла с себя розовую рубашку и повесила её на спинке стула.
Затем начался ритуал. Включила музыку на колонке — уже другую. Французскую. Clara Luciani. «La grenade». Жёсткий, ритмичный бит, хриплый, сексуальный голос, певший о гранате, готовой взорваться. Это было совершенно другое настроение. Агрессивное, уверенное, немного опасное.
Под эту музыку я начала убирать. Не потому что было грязно, а потому что движения — вытирать пыль, расставлять книги на полке по высоте, складывать одежду — помогали упорядочить мысли. Это была медитация. Каждое движение было чётким, целенаправленным. Я стёрла все следы утренней спешки, навела идеальный порядок в гостиной и своей комнате.
Затем — кухня. Приготовление еды. Это тоже был ритуал. Простые вещи: овощи, которые нужно нарезать ровными ломтиками, соус, который нужно довести до правильной степени густоты. Запахи чеснока, оливкового масла, свежего базилика начали заполнять пространство, вытесняя стерильность. Я готовила для себя. Внимательно, не спеша. Наконец, села за кухонную барную стойку, поставив перед собой тарелку с пастой. Ела медленно, смакуя каждый кусочек, слушая зацикленную песню Клары Лучани.
«Je suis une grenade, et tu me tiens dans ta main...»
«Я — граната, и ты держишь меня в своей руке...»
Чья это была рука? Меган? Семьи? Собственных страхов? А может, я сама держала себя, боясь отпустить чеку?
Я съела всё. Вымыла посуду, вытерла стол.
Вечеринка. Возможно, именно там, в шуме музыки, в дымах, в чужих взглядах, в возможности стать на время кем-то другим, можно было на минуту заглушить этот голод. Или наоборот — накормить его чем-то таким острым и опасным, что ощущение жизни станет настолько ярким, что о пустоте можно будет забыть.
Я выключила музыку. Наступила тишина. Настоящая тишина.
Я пошла в ванную, включила яркий свет. В отблеске люминесцентных ламп моё лицо в зеркале казалось бледным, немного отстраненным. Я смыла остатки лёгкого дневного макияжа, чувствуя, как вода смывает не только тушь и блеск, но и ту оболочку спокойной, «университетской» Алисы. Затем — бережное нанесение основы, лёгкий тональный крем, чтобы выровнять тон.
Но главным был цвет. Красный.
Я достала из шкафа платье. Оно было не просто красным; оно было цветом запретного плода, предупреждения, раскаленной стали. Платье из плотного атласа, минималистичного кроя. Тонкие бретельки, глубокий, но не вульгарный вырез, талия, подчеркнутая кроем, и разрез, заканчивающийся на несколько пальцев выше колена. Я сбросила с себя домашнюю одежду и скользнула в платье. Атлас был холодным на ощупь, но быстро нагрелся от тела, обтягивая каждый изгиб, каждую линию.
Затем обувь. Красные лаковые туфли на тонком каблуке. Я надела их, чувствуя, как тело непроизвольно выпрямляется, осанка меняется. Появилась уверенность, которая шла не от сердца, а от физической точки опоры.
Детали. Простые серебряные сережки-иглы заменила на длинные, каскадные подвески с красными кристаллами, едва касавшиеся плеч. На руку — один тонкий браслет с красными бусинами. Больше ничего. Красный цвет должен был говорить сам за себя.
Я вернулась к зеркалу в ванной для последнего штриха — макияжа. Тушь для ресниц, густая, придавшая взгляду драматической глубины. А потом — помада. Тюбик был холодным и тяжёлым в руке. Цвет назывался «Запрет». Как раз то, что нужно. Я обвела губы осторожно, заполнила середину. Ярко-красный, матовый, беспощадный цвет преобразил лицо. Оно стало резким, скульптурным, будто вырезанным из красного мрамора. Я прикусила губу, чтобы распределить пигмент, и посмотрела на результат.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный атлас сжимает грудь. Слушая собственное дыхание и отдаленный гул города за окном. Планировала взять такси, звонить Одетте, чтобы она дала адрес… Но планировать с Одеттой — это как строить замок из песка на берегу во время прилива.
Вибрация в кармане разорвала тишину. На экране светился контакт: «Оди. Звонок». Я поднесла телефон к уху.
— Я за тобой. Сейчас подъезжаю к твоему дому, — её голос был сжатым, наполненным фоновыми звуками двигателя и музыки. — Выходи. Сейчас.
— Я же говорила про такси…
— А я говорила — не волнуйся. Папин внедорожник — это как танк, но с лучшей акустикой. Две минуты. Иначе заеду прямо в дом.
Она бросила трубку. Я взглянула на себя в зеркало-плевательницу в прихожей. Красная незнакомка смотрела в ответ без колебаний. Ладно. Так даже лучше. Быстрее. Безопаснее. Я схватила с комода маленький шёлковый клатч того же цвета, бросила туда телефон, ключи, деньги, пудреницу с зеркальцем и красную помаду на всякий случай.
Выскочила на улицу. Ночной воздух был прохладным, он обнял оголенные плечи, заставив кожу покрыться мурашками. Дождя уже не было, но асфальт блестел, отражая огни фонарей и неона. И тут же, с громким рёвом двигателя, не соответствовавшим размеру, из-за угла вылетел массивный чёрный внедорожник. Он остановился рядом со мной так резко, что шины скрипнули по мокрой дороге.
Пассажирская дверь открылась. Одетта сидела за рулем, и на её лице играла дикая, восторженная улыбка.
— Заскакивай, красотка! Деньги есть, заплачу за часики такси.
Я села на мягкое кожаное сиденье, захлопнула дверь. Салон пах дорогими духами, свежей кожей и едва уловимым запахом табака. Музыка — какой-то тяжёлый электронный бит — была приглушенной, но ощущалась всем телом.
— Телефон, — просто сказала Одетта, не отрывая взгляда от дороги, когда мы сорвались с места.
Я достала телефон из клатча, передала ей. Она держала руль одной рукой, а другой быстро, мастерски прошмыгнула по экрану. Через секунду вернула его мне. На экране в настройках геолокации горел красный переключатель «ВЫКЛ».
— Готово. Кстати… — кинула на меня быстрый, оценивающий взгляд, когда свет фонаря осветил салон. — Сексуально выглядишь. Прям... будь я парнем, ты бы из этой машины точно не вышла.
— Взаимно, — ответила я, оглядывая её.
Образ Одетты был шедевром стратегической дерзости. На ней был кружевной корсет чёрного цвета, плотно обхватывавший талию и приподнимавший груди, создавая иллюзию опасной хрупкости. Под ним — мини-юбка из бледно-розового шифона, такая короткая, что едва прикрывала бёдра. На ногах — чёрные латексные туфли на невероятной платформе и каблуке. Украшения, как всегда, серебряный браслет с шипами на запястье, несколько тонких цепочек на шее, серьги-каскады с чёрными камнями, и на пальцах — все те же шесть колец, но теперь серебряных, холодных и агрессивных.
— Если что… — она перевела взгляд на дорогу, её тон стал деловым, будто говорила о планах на завтра. — На вечеринке после девяти меня не ищи. У меня запланирован секс.
Сказала это так же просто, как «у меня запланирована стрижка». Без стыда, без хвастовства. Просто факт.
— С кем? — вырвалось у меня, хотя я уже знала, что это было риторическим вопросом. С кем угодно. С тем, кто окажется достаточно интересным, красивым или просто под рукой.
Одетта лишь загадочно улыбнулась.
— Это сюрприз. Для всех, включая меня.
Мы свернули в промышленный район, где высокие цеха сменились на низкие склады и ангары. Наконец, машина остановилась у большого, полуразрушенного здания, напоминавшего бывший завод. У ворот, освещенных красным неоновым крестом, стояли две массивные фигуры в чёрном — охранники. У них уже толпилась небольшая очередь.
Одетта вышла, и я пошла за ней. Холодный воздух снова опалил кожу. Мы подошли к охранникам. Один из них, с лицом, на котором читалась только скука, кивнул.
— Пятьсот, — буркнул он.
Одетта достала из своего маленького рюкзачка-кошелька пачку купюр, не считая, отдала несколько. Они зашуршали в руках охранника. Он отступил, и тяжёлые металлические ворота со скрипом открылись, выпустив на нас волну звука.
Ударило. Не просто музыка — это была физическая сила, волна басов, проходившая сквозь грудь и заставлявшая вибрировать зубы. Воздух был густым от запаха: парфюмированный дым, алкоголь, пот, что-то сладковато-гнилостное от старых стен. И ещё — запах свободы, пахнущий хаосом.
Музыка была французской. Я узнала голос — тот самый, что звучал у меня дома, но теперь он был не контролируемым, а отчаянным, диким. «La Femme — Sur La Planche 2013». Гитары резали, синтезаторы выли, а женский вокал пел о том, чтобы идти до конца доски, с которой вот-вот упадёшь.
Одетта схватила меня за руку. Её ладонь была горячей.
— К барной стойке! — прокричала она прямо в ухо, чтобы быть услышанной.
Мы пробирались сквозь толпу. Тела, облитые потными вспышками стробоскопов, сливались в единую пульсирующую массу. Кто-то смеялся, кто-то целовался, кто-то просто закрыл глаза, отдавшись ритму. Мы добрались до длинной импровизированной барной стойки, сбитой из деревянных ящиков и покрытой чёрным пластиком.
— Два «Отравленных яблока»! — заказала Оди бармену, двойнику рок-звезды с растрепанным ирокезом.
— Нет, я не… — начала я, но она уже повернулась ко мне, и в её голубых глазах горел вызов.
— Дома будешь говорить «нет», а здесь ты выпьешь один коктейль. Один. Чтобы раскрепоститься. Помни — «Отравленное яблоко». Символично, правда? — хитро подмигнула.
Бармен поставил перед нами два высоких бокала с напитком ярко-зеленого цвета, похожим на антифриз. Внутри плавали кусочки яблока и едва заметные ростки мяты. Одетта взяла свой, чокнулась с моим бокалом.
— За конец первой недели! За тараканов! За секс, деньги и любовь! — выкрикнула она и выпила половину залпом.
Я смотрела на свою отраву. Пахла она сильно, сладко-кисло, с резким алкогольным шлейфом. Голод внутри, тот внутренний зверь, зашевелился. «At seventeen, I started to starve myself…» Но это был не голод к еде. Это был голод к ощущениям. К забвению. К тому, чтобы на минуту перестать быть Алисой Рохас с её шрамами, татуировкой и страхами.
Я поднесла бокал к губам. Холодное стекло коснулось красной помады. Сделала глоток. Наслаждаясь, как сначала сладость, а потом — резкий, обжигающий удар алкоголя, прошедший по горлу и разлившийся теплом в животе. Потом второй. Третий. Я выпила всё, поставила пустой бокал на бар.
Удар пришёл мгновенно. Не постепенно, а как удар обухом по затылку. Свет стробоскопов разлился, превратившись в реки жидкого металла. Звук перестал быть отдельными нотами — он стал средой, океаном, в котором я плавала. Тела вокруг потеряли чёткие контуры, стали частью этого хаотичного, прекрасного вихря.
Я обернулась к Одетте, чтобы что-то сказать, но она уже исчезла, растворившись в толпе. Её обещание про «секс после девяти» повисло в воздухе. Я осталась одна. Но одиночество теперь не пугало. Оно было полно возможностей. Голод выпустился на волю, и он был готов к поживе.
Моя рука снова потянулась к бару. На этот раз сама.
Мир вокруг превратился в акварель, залитую огнём и тенью. Каждый бас от удара музыки был ударом сердца, которое теперь качало по венам не кровь, а раскаленный сироп из алкоголя и адреналина. Я уже не контролировала свои движения — они контролировали меня, отвечая на пульсацию ритмов, исходивших из колонок размером с автомобиль.
Я не помню, когда покинула барную стойку. Помню лишь постепенное погружение в танец. Сначала это было неуклюжее подёргивание на месте. Потом — более широкие движения, руки, поднятые над головой, волосы, рассыпавшие блики света. Меня окружали лица, сливавшиеся в единую маску экстаза. Смех, крики, слова, терявшиеся в грохоте.
Именно тогда она появилась. Не появилась — возникла, словно из самой тьмы. Девушка. Её волосы были выкрашены в цвет электрик-лайм, коротко обрезаны с одной стороны и длинные, спадающие на лицо — с другой. На ней была серебряная куртка с блестками и кожаные шорты, напоминающие разрез. Её глаза, обведенные чёрной подводкой, были большими и очень зелеными, словно участки светящегося мха в темноте.
Она танцевала напротив меня. Не со мной, а параллельно, словно отражая мои движения, но с какой-то дикой, животной грацией. Её улыбка была широкой, зубы блестели. Она не говорила. Просто смотрела. И я смотрела в ответ. Это был диалог без слов, язык тела, о котором говорила Морган — слепой, энергичный, мгновенный.
Она подошла ближе. Запах её духов смешался с запахом пота и алкоголя — сладковато-горький, опьяняющий. Взяла меня за руку. Её пальцы были длинными, холодными, с чёрным лаком на ногтях. Потянула за собой, пробираясь сквозь плотную толпу к центру зала, где была небольшая возвышенная площадка, возможно, остаток какого-то оборудования.
— Давай туда! — крикнула она в моё ухо.
Ощущение опасности, запретного, подавляло последние остатки рассудка. Мы влезли на стол. Под нашими ногами завибрировало дерево. Мы были выше всех. Свет стробоскопов бил прямо в лицо, заливая все вокруг обрывками кадров: разинутые рты, поднятые руки, закрытые глаза.
Музыка изменилась. Что-то с элементами трип-хопа, медленнее, но с более глубоким, проникающим басом. Она начала двигаться, и я двигалась следом. Наши тела не касались, но мы двигались в абсолютной синхронности, словно два магнита, управляемые одним полем. Это было непристойно. Это было прекрасно. Это было высвобождением всего, что я держала в себе месяцами — гнева, тоски, желания, страха.
Потом она остановилась. Ритм впадал в тихую, напряженную паузу. Смотрела на меня. Зелёными, словно прозрачными, глазами. И улыбнулась. Улыбка была недоброй. Чарующей. Я почувствовала, как мое сердце замерло, а потом заколотилось с удвоенной силой.
Незнакомка наклонилась. Медленно. Я не отступила. Моё тело было напряжено струной. Её губы были окрашены в чёрный цвет. Они коснулись моих. Холодные. Мягкие. Пахли табаком и чем-то металлическим.
Это не был нежный поцелуй. Это был акт агрессии. Заявление. Вызов. Её рука вплелась в мои волосы, потянув голову ближе. Мои губы ответили с такой же силой. Это было не о чувствах. Это было о власти. Об эксперименте. О том, чтобы ощутить что-то на грани боли и удовольствия. Во рту был вкус её чёрной помады, алкоголя и чужой воли.
Мы целовались на столе, на глазах у всех, под рев музыки, вновь набиравшей обороты. Это длилось миг, или вечность. Потом она оторвалась. Её зрачки были расширены. Она запыхавшись прошептала что-то. Я не разобрала. «Текера». Кажется, так.
— Меня зовут Текера, — она сказала вслух на этот раз, и её голос был хриплым, словно после долгого крика.
Я кивнула, не зная, что сказать. «Алисия» казалось слишком обычным, слишком серым именем для этой ситуации.
Она улыбнулась снова, и в этот раз в улыбке была триумфальная нота. Снова начала двигаться, танцевать, приглашая меня присоединиться. И я присоединилась. Мы танцевали, уже касаясь друг друга, руки блуждали по спинам, бёдрам, шеям. Это была игра. Опасная, электрическая игра, где правил не существовало.
Я откинула голову назад, глядя на задымленный потолок, на который проектор кидал абстрактные спирали. Я была свободна. Я была... Кем угодно. Той красной незнакомкой с башни, что целуется с девушкой с зелёными волосами на глазах у всего мира. Голод на миг затих, насытившись этим острым, ядовитым нектаром.
Внезапно сильные руки обхватили меня за талию сзади. Не просьбой - захватом. Меня резко оторвали от Текеры и буквально сняли со стола. Мои ноги, нечёткие от алкоголя и каблуков, едва успели найти опору на полу.
— Эй, руки при себе! — голос Текеры прозвучал резко, злобно, но он уже отдалялся, заглушенный толпой.
Я пыталась вывернуться, но захват был железным. Я обернула голову, и свет стробоскопа на миг осветил лицо того, кто меня держал.
Эдгар Доган.
Его тёмно-карие глаза, обычно холодные и расчетливые, теперь горели плотным, едва сдерживаемым гневом. Скулы были напряжены, губы сжаты в тонкую бледную линию. Он был в тёмных брюках и простой чёрной водолазке, которая ещё больше подчеркивала его атлетическую фигуру. Он выглядел абсолютно чужим в этом хаосе, словно артефакт из другого, строгого мира, случайно закинутый сюда.
— Рохас, совсем контроль потеряла? — его голос прорезал гамор, холодный и резкий, как удар бритвы. Доган не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было словно железная дробинка, упавшая на каменный пол.
Меня толкнуло от удивления и резкой, трезвой волны стыда. Эд видел. Видел всё.
— Доган, она моя! — Текера протиснулась сквозь толпу, её зелёные волосы блестели. Она выглядела готовой к драке, маленькой, но опасной дикой кошкой.
Эдгар даже не взглянул на неё. Его взгляд был прикован ко мне.
— Прогуляйся, — сказал он Текере, и в его тоне была такая окончательность, что девушка на миг замерла.
Затем, даже не дожидаясь реакции, решительно развернулся. Одной рукой прижал меня к себе, обхватив за плечо, а другую подсунул под мои колени. Внезапно мои ноги потеряли опору - он поднял меня на руки, легко, почти без усилий, словно я весила не больше ребёнка. Я мгновенно ощутила запах его духов - дорогой, древесно-пряный аромат, абсолютно не подходивший к запаху табака, пота и дешёвого алкоголя.
— Отпусти! — вырвалось у меня, но мой голос звучал слабо, захлебываясь музыкой.
Брюнет игнорировал. Не говоря больше ни слова, Эдгар понёс меня сквозь толпу. Люди расступались перед ним - то ли от силы его осанки, то ли от выражения лица. Мы покинули главный зал, прошли тёмным коридором, обклеенным потрепанными плакатами. Он толкнул ногой одну из дверей, ведущую в маленькую комнату, наверное, бывшую кладовку мастера. Внутри было темно, пахло пылью и маслом. Вошёл, поставил меня на ноги так резко, что я едва удержала равновесие, и захлопнул дверь. Гамор вечеринки стал приглушенным, словно дождь за окном.
Он не включил свет. Единственный луч пробивался из-под дверей, освещая его профиль. Стоял, дыша чуть тяжелее обычного, и смотрел на меня.
— Ты в своём уме? — прошипела я.
Сердце колотилось так, словно пыталось выпрыгнуть из груди, задевая рёбра. Стыд, злость и алкогольная дурмань вели внутри дикую, запутанную войну.
Он сделал шаг вперёд. Теперь я видела его лицо лучше. Ярость в глазах не исчезла, но к ней добавилось нечто иное - нечто на грани презрения и... любопытства.
— А ты? — ответил тем же вопросом, но в его устах он звучал совсем иначе. Не о заботе. Об оценке. Об отсутствии логики. — Танцы на столе? Поцелуи с первой встречной? В таком виде?
Его взгляд, медленный и оценивающий, скользнул по мне - от растрепанных волос до красного платья, смятого и немного сползшего на плечи, до испачканных с пола носков туфель. Я почувствовала себя обнаженной. Не в физическом смысле, а в самом своём существовании. Этот взгляд раскрывал меня, снимал слой за слоем красной атласной маски, помады, алкогольной смелости, выставляя напоказ все ту же самую Алису, что боялась и колебалась.
— Что тебе от меня нужно, Эдгар? — мой вопрос прозвучал тише, с разбитой уверенностью. — Оставь меня.
Он не ответил сразу. Просто смотрел. Тишина в комнате была насыщена нашим дыханием, приглушенным басом из-за дверей и тихим треском старой проводки.
— Ты, Сия, сыграла в глупую и опасную игру на глазах у всех. На моей вечеринке. Моей репутации это не угрожает. А твоей?
Эти слова упали, как камни. Вечеринка, наверное, проходила на территории, которая так или иначе принадлежала или контролировалась его семьей. Я не подумала об этом. Я не думала ни о чём.
— Я взрослая!, — со злостью выпалила я, но это прозвучало как детская отговорка.
— Да? — он поднял руку. Я невольно отступила, споткнувшись о какой-то мусор. Его рука замерла в воздухе, словно указывая на всю мою фигуру. — А это платье? Эти туфли? Машина, на которой ты приехала? Всё это - часть того, от чего ты пытаешься сбежать, танцуя на столах. Это смешно. Это - детский бунт.
— То что, по-твоему, я должна сидеть дома и вышивать крестиком? — у меня получилось со злом, со слезами, подступавшими к горлу. — Быть послушной куклой?
— Я не говорю, что ты должна делать. Я говорю, что ты делаешь это крайне некомпетентно, — сказал спокойно. — Ты хочешь свободы? Свобода требует ума. Плана. Более сильной воли, чем желание выпить очередной коктейль. И не истерики под влиянием алкоголя.
Доган наконец опустил руку. Казалось, немного расслабился, но его взгляд не отпускал меня.
— Что бы ни случилось сегодня… — он сделал паузу, и в его глазах что-то промелькнуло — что-то холодное и решительное. — Мне всё равно. Но если что-то случится с тобой, Меган устроит ад не только для тебе, но и для всех вокруг, включая меня. У меня есть планы, Сия. И я не позволю им разрушиться из-за... этого.
Я стояла, чувствуя, как алкогольная эйфория окончательно рассеивается, оставляя после себя лишь горький осадок, холод в животе и дрожащую усталость. Красное платье вдруг показалось костюмом шута. Я была раскрыта, унижена и... увидена. Увидена не как таинственная незнакомка, а как наивный, бунтующий ребёнок, играющий с огнем, не понимая его природы.
— И что теперь? — прошептала я. — Ты вызовешь водителя, чтобы отвез меня домой, как непослушного ребенка?
Эдгар немного скосил голову.
— Это был бы разумный вариант. Но я не буду этого делать. Ты - взрослая. Принимай свои решения. И отвечай за последствия. Я просто обеспечил тебе момент тишины, чтобы ты могла подумать. Прежде чем сделать следующую ошибку.