глава 12
{'~Антуан де Сент-Экзюпери —"«Если ты хочешь построить корабль, не надо созывать людей, чтобы они что-то планировали, делили, собирали инструменты и распределяли работу. Надо заразить их стремлением к бескрайнему морю»..".~'}
{¡|— Алисия Рохас. !|}
Суббота прошла очень скучно, замкнуто и непонятно. У каждого бывает такой день, когда не хочется вставать с кровати. Смотреть тупо в одну точку, даже телефон надоедает...хотя на нём ни одного сообщения. Наверное, это и есть одиночество.
Одиночество — это когда ты слышишь, как в холодильнике на кухне лампочка перегорела ещё неделю назад, но ты до сих пор не чувствуешь потребности её заменить, потому что открываешь дверцу в темноте — и так нормально.
Что, если она действительно находится где-то рядом? Настолько близко, что комнату наполняет идеальная тишина. Такая тишина, когда даже собственное дыхание кажется слишком громким. Наверное, именно поэтому люди заводят домашних животных. У домашних любимцев больше искренности, больше любви. И они отдают её без условий. Без вопросов. Без обид. Животное может не понимать твоих слов, но оно всегда чувствует твоё состояние. И, наверное, только оно останется верным до самого конца.
В моменты подобной тишины мысли начинают лезть одна за другой. Нет, не те странные, бессмысленные вопросы вроде:
«Если мы дышим воздухом, а рыбы — водой, то почему, когда человек умирает, воздух не поднимает его вверх, как вода рыбу?»
Нет. Это другие мысли. Они тяжелее. Глубже.
Это мысли о поступках.
Именно в такие моменты ты вспоминаешь всё. Буквально всё. Слова, которые не стоило говорить. Взгляды, которые нужно было заметить. Людей, которым нужно было ответить. И тех, кого вообще не стоило пускать в свою жизнь.
Второй день по горизонтали. Время — понятие относительное, как говорил один лысый дядька с фотографией. Ты даже представляешь этот громкоговоритель: бодрый механический голос, который бы раз в час возвращал в реальность — «Три часа дня. Вы всё ещё здесь?». И Диего... бедный Диего, который получил три билета в один конец к чёрту из-за моей же осенней депрессии. Бедняга. Даже не понимаю, почему он до сих пор не послал меня в ответ.
Господи... в какую чушь я начала верить.
Это первый признак старения?
— Нет... — прошептала я в пустую комнату. — Это просто лень.
Хотя, лежать — это тоже действие. Иногда это единственный способ удержать себя от распада на атомы. Одеяло стало панцирем, кровать — лодкой, дрейфующей в океане собственной комнаты, где берега — это стены, а маяк — тусклый экран телефона, который надоел настолько, что смотреть на него — всё равно что смотреть в лицо собственному безразличию.
Всё же я потянулась к грёбаному телефону, лежавшему на тумбочке. Экран загорелся резким светом, от которого глаза сразу защипало.
И вот тогда я поняла одну вещь.
На телефоне были пропущенные звонки. Десятки. Сотни непрочитанных сообщений.
Я несколько секунд просто смотрела на экран, пытаясь понять, что происходит. Как хорошо, что звук на телефоне был выключен.
Уже третий час дня. Супер. Завтра в университет.
Я медленно перевела взгляд на комнату.
На столе лежали разбросанные рисунки. Бумаги перекрывали друг друга, словно кто-то пытался убежать от беспорядка, но только сделал хуже. На полу стояла незаконченная картина — краска уже немного подсохла, кисть лежала рядом, будто я просто вышла на минуту и должна была вернуться. Но эта минута растянулась на две недели или даже месяцы.
Незакрытый шкаф выглядел ещё хуже. Одежда свисала через край полок, некоторые вещи просто лежали на полу. Полный хаос.
Кошмар.
Я медленно села на кровати, подтянув к себе колени.
— Надо взять себя в руки...
Слова прозвучали настолько неуверенно, будто я сама им не верила.
Но прежде всего... Я снова посмотрела на телефон. Всё же нужно ответить. Палец завис над экраном, скользя по именам в списке сообщений. Некоторые из них были ожидаемыми. Некоторые — нет.
Душ смыл остатки вчерашнего дня — вместе с вялостью, тяжёлыми мыслями и тем странным состоянием, когда кажется, что ты прикипела к кровати. Вода была горячей, почти обжигала, и это помогало вернуться в реальность: сначала кончики пальцев, потом руки, потом всё тело.
Вытерев волосы полотенцем, я зашла в комнату и остановилась на пороге. Беспорядок успел надоесть ещё вчера, просто не было сил его замечать. Теперь силы появились. Застелила кровать — просто, без фанатизма, но аккуратно. Разложила вещи в шкафу: свитера на одну полку, джинсы на другую, футболки стопкой. Открытые дверцы больше не раздражали.
Одежду выбрала почти не думая: мягкие светло-серые штаны, свободные, удобные, в которых можно проходить целый день. Чёрный топ — простой, облегающий, без лишних деталей. Сверху накинула тонкий кардиган, тоже серый, почти невесомый. На груди у него были маленькие бантики — мелочь, но она делала образ немного домашним, немного беззащитным. Белые носки с кружевом — для себя, потому что приятно.
Всё, что было в корзине для грязного белья, полетело в стиральную машину. Запустила, нажала кнопку — и пошла на кухню, пока робот-пылесос угрожающе курсировал по комнате, собирая пыль и крошки.
Чайник закипел быстро. Я сделала чай — обычный, чёрный, крепкий — и вернулась в комнату с кружкой в руках. На ноутбуке висел открытым старый добрый сериал — «Дневники вампира», который можно смотреть бесконечно, даже не вникая в сюжет. Просто для фона.
Но главное — на полу у стола лежала незаконченная картина. Краски, кисти, палитра — всё ждало, когда я снова возьмусь за работу. Я села поудобнее, подложила подушку под спину, поставила чай рядом и взяла кисть.
Картина была закончена. Я отложила кисть и просто смотрела на неё, не веря, что это сделала я.
Старая BMW. Тридцать пятая модель, кажется. Кузов цвета мокрого асфальта, левая фара немного тусклее правой, и маленькая вмятина на заднем крыле — туда когда-то влетел камень из-под колёс грузовика. Отец так и не закрасил её. Говорил, что это память.
Даже салон я помню наизусть: бежевая кожа сидений, потёртая с левого боку водительского кресла, деревянные вставки на торпеде, которые он протирал специальной тряпочкой каждую субботу, и этот запах. Боже, этот запах — старого автомобиля, кожи, бензина и немного сигарет, хоть он сам не курил. Просто друзья иногда курили в машине, и он никогда не ругался.
Я рисовала её почти три недели. Каждую деталь сверяла по фотографиям, которые хранились в старом телефоне. Каждую трещинку на панели приборов, каждую царапинку на руле. Даже его кепку, которая всегда лежала на заднем сиденье, — серую, в клетку, со странным логотипом какой-то фирмы по ремонту холодильников.
Я касаюсь пальцем краски на холсте. Она ещё влажная.
И тут я снова там.
Лето. Жара стоит такая, что асфальт плавится под ногами. Отец открывает водительскую дверцу и жестом приглашает меня сесть за руль.
— Давай, смелее.
Я сажусь и сразу чувствую, как сиденье обжигает спину сквозь тонкую ткань платья. Салон — как пекло. Отец обходит машину, садится рядом. Он всегда откидывает сиденье немного назад, чтобы было удобно вытянуть ноги, даже когда он не за рулём. Это его привычка.
— Ключ на поворот, — говорит папа спокойно. — Слушай мотор.
Я вставляю ключ. Он тяжёлый, холодный, с вытертым логотипом. Поворачиваю. Двигатель кашляет, скулит и затихает. Я краснею.
— Ничего страшного, — отец даже не смотрит на меня. Смотрит вперёд, на пустую дорогу. — У машины есть характер. Её надо почувствовать, а не просто крутить ключ. Попробуй ещё.
Я пробую. Снова. И снова.
— Не дёргай ключ, дочка. Он не враг. Он друг. Представь, что ты его обнимаешь, а не вырываешь из замка.
Это звучит так глупо, что я хочу засмеяться. Но не смеюсь. Потому что он говорит серьёзно.
На пятый раз двигатель схватывается. Он ревёт, потом успокаивается, переходит на ровное гудение. Отец улыбается.
— О. Услышала.
Я держу руль обеими руками. Они дрожат. Пот стекает по вискам.
— Газ плавно. Представь, что под твоей ногой — не педаль, а что-то живое. Кошка, например. Ты же не будешь давить кошку?
— Пап, — я фыркаю, — какую кошку?
— Любую. Рыжую. Как Дуся у соседки.
Я смеюсь. И машина дёргается, глохнет.
— О, — говорит он. — Дусю жалко стало?
Я толкаю его локтем в бок. Он смеётся, и от его смеха в салоне становится светлее, чем от солнца.
— Заводи, — говорит он. — Я рядом.
Я завожу. Машина слушается. Мы трогаемся.
— Если заглохнешь — не беда. Заведём. Если не впишешься в поворот — разберёмся. Ты главное не бойся ошибаться, дочка. Жизнь она такая — пока боишься, она мимо проходит.
Я отрываю руку от картины.
— Мне не хватает тебя, пап.
Слова упали в тишину комнаты тяжёлыми камнями. Я выдохнула так, будто выдыхала их вместе с воздухом, и закрыла ноутбук. Экран погас, и только настольная лампа горела жёлтым светом, выхватывая из темноты картину, кисти и мои руки, испачканные краской.
За окном было темно. Совсем. Ночь.
Завтра в университет, а я сижу в краске и смотрю на нарисованную машину, которой уже давно нет. Её продали через полгода после того, как его не стало. Потому что мама сказала: «Зачем она нам? Она только место занимает в гараже и напоминает».
Я тогда не спорила. Мне было пятнадцать, и я не понимала, что иногда боль от воспоминаний — это единственное, что у нас остаётся.
За окном ночь. Глубокая, чёрная, звёздная. На телефоне — одиннадцать часов.
И тут звонок.
Экран вспыхивает именем: Оди.
Я беру трубку, и её голос врывается в мою ночь, как холодный воздух в душную комнату.
— Ты дома? — её голос в трубке звучал как-то странно. Знакомо, тепло, но с той особенной Одиной интонацией, которую я уже выучила: «я сейчас что-то выкину, и тебе это не понравится, но деться тебе некуда».
— Да, а что?
Пауза. Я даже представила, как она улыбается там, на том конце провода, прищурив глаза.
— Иди дверь открывай, — спокойно так, буднично. — Уже полчаса стою.
И улыбаюсь. Впервые за сегодня.
— Бегу.
Дверь открылась, и на пороге появилась Оди. Светлые волосы, казалось, светились в полумраке прихожей, а голубые глаза искрились знакомым азартом. Она не успела сказать и слова, как я заметила в её руках то, что никак не вязалось с лёгким образом девушки.
— Это тебе, — улыбнулась Морретт, протягивая мне тяжёлую белоснежную коробку.
Я приняла подарок, и мои пальцы коснулись прохладного гладкого картона. Контраст был ошеломляющим: в изящной шляпке цвета слоновой кости теснились розы. Но не розовые или красные, которые обычно дарят для настроения. Эти были угольно-чёрными, с едва заметным оттенком спелой вишни на самых краях бархатных лепестков.
Они выглядели фатально, почти вызывающе. Чёрная атласная лента, завязанная в идеальный бант, завершала этот нуарный шедевр.
— Оди... они невероятные, — прошептала я, разглядывая глубокую темноту бутонов. — Так похоже на тебя — подарить что-то настолько контрастное.
— Я просто подумала, что обычные цветы слишком скучны для такой девушки, как ты, — ответила подруга, заходя в дом так уверенно, будто она тут была полноправной хозяйкой.
Оди уверенно прошла в гостиную и бросила свою сумочку на кресло. Взгляд скользнул по мне, оценивая мой уставший вид.
— Так, солнце, ставь этот шедевр в воду, — блондинка кивнула на чёрные розы, — и собирайся. Мой водитель нас ждёт.
Я растерянно замерла с коробкой в руках.
— Куда? Оди, уже поздно, я еле держусь на ногах...
— Именно поэтому мы и идём, — отрезала она, вытаскивая из кармана тонкую пачку сигарет и бутылку дорогого вина, которую она каким-то чудом прятала за спиной. — Я купила всё необходимое для обряда «экзорцизма» над этим ужасным днём. Мы едем на ту самую многоэтажку на окраине. Только ты, я, звёзды и полное отсутствие здравого смысла.
Она подошла ближе, голубые глаза блеснули чем-то авантюрным. Оди всегда знала, как заставить меня забыть о рациональности.
— Слушай, Алисия, — голос стал тише, но увереннее. — Это мой способ отпускать всё то дерьмо, что навалилось на нас за день. Просто смотреть на город с высоты, курить и чувствовать, как ветер выдувает из головы лишние мысли. Ты со мной?
Я посмотрела на бархатные лепестки чёрных роз, потом на свою неугомонную светловолосую подругу. Кажется, выбора у меня не было.
— Дай мне пять минут, — вздохнула я, чувствуя, как внутри просыпается слабый огонёк любопытства. — Только если ты сама будешь отгонять охранников, если нас заметят.
Оди лишь победно подмигнула:
— Договорились. Жду у выхода!
Холодный ветер резко ударил в лицо, как только мы открыли тяжёлые железные двери, ведущие на крышу. Я невольно вздрогнула, плотнее закутываясь в куртку. Оди, казалось, совсем не чувствовала прохлады. Блондинка уверенно шагала вперёд, светлые волосы развевались на ветру, словно стяг победы.
Мы подошли к самому краю. Город раскинулся под нами гигантским ковром из тысячи огней, мерцавших в темноте, напоминая рассыпанное ожерелье. Над головой куполом висело глубокое бархатное небо, усыпанное миллионами ярких звёзд, которые казались такими близкими, что, казалось, можно было дотронуться до них рукой.
Оди ловко достала из сумочки бутылку вина. Звук вылетающей из бутылки пробки прозвучал в ночной тишине неожиданно громко. Морретт налила вино в стаканчики и протянула один мне.
— Ну что, за то, чтобы этот день наконец закончился и больше никогда не возвращался! — провозгласила Оди, поднимая стаканчик.
Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение, копившееся в течение дня, постепенно исчезает. Мы чокнулись стаканчиками, и я сделала глоток прохладного вина, которое приятно обжигало горло. Оди достала сигарету и зажгла её. Тонкая струйка дыма поднялась вверх, мгновенно исчезая в ночном небе.
Мы сели на самый край крыши, свесив ноги вниз. Страха не было, только странное ощущение свободы и лёгкости. Под нами пульсировала жизнь большого города, а над нами царила вечная тишина космоса.
— Знаешь, что я делаю, когда меня все заебали? — Одди задирает голову вверх, в чёрное небо с разными созвездиями.
— Хм, нет. И что же?
Она медленно, почти торжественно, поднимает руку. Средний палец разгибается первым, за ним — вся ладонь сжимается в кулак с этим непристойным знаком, направленным прямо в небо, будто туда, за облака, кто-то сидит и специально доводит её до бешенства.
— Прихожу сюда и тычу в небо фак, — говорит блонди буднично, будто рассказывает рецепт яичницы. — Легче становится, правда. Сама попробуй.
Я поднимаю руку. Сначала неловко, по-детски, будто делаю что-то запрещённое. Потом вспоминаю преподавателя из университета, который сказал, что у меня нет таланта. Эдгара. Меган.
Средний палец выпрямляется сам. Кулак сжимается. Я тычу в небо, и в мыслях перекручиваю имена всех, кто бесит. Всех, кто забирает, ничего не давая взамен. Всех, кто учит жить, не спросив, хочу ли я учиться.
— Чёрт, — я смеюсь, и смех выходит хриплым, надорванным, настоящим. — Это правда помогает.
— Я же говорю, — Оди опускает руку, засовывает их в карман худи. И смотрит на меня сбоку, и в глазах — что-то тёплое, то, чего не увидит никто другой.
Мы молчим. Ночь молчит вместе с нами. Где-то далеко лает собака, где-то ещё дальше — сигналит машина. Мир не спит, миру всё равно.
— Оди, — говорю я тихо.
— Что?
Я не смотрю на неё. Смотрю в темноту, в ту точку, куда только что летели мои фак.
— Если коротко... сейчас у нас момент того, что мы открываемся друг другу. Так вот.
Пауза.
— Я на вечеринке переспала с парнем.
Тишина становится другой. Не напряжённой — просто другой. Ждущей.
— Я говорила с Диего, он посоветовал переспать с тем, кого любишь... — я пожимаю плечами. — Но я переспала с кем-то. Просто чтобы переспать. И даже если пересплю с кем-то ещё, чтобы забыть — не забуду.
Одетта молчит долго. Так долго, что начинаю жалеть, что вообще открыла рот.
— Слушай, — наконец говорит Морретт. — Я бы могла сейчас удивиться. Могла бы осудить тебя. Сказать, что это было неправильно, или что ты должна была подождать, или всю эту херню, которую говорят взрослые тётки в телевизоре.
Я поворачиваю голову к ней. Она смотрит прямо перед собой, на стену соседнего дома, по которой ползёт фонарная тень.
— Но я такая же. Все мы, женщины — ещё те стервы. Понимаешь? Каждый, кто у нас не первый, тот — второй. И кто докажет? Никто.
Девушка поворачивается ко мне.
— Так и твою девственность. Кто может её почувствовать? Никто, блин. Это не ярлык на лбу, не татуировка. Это просто... ну, это просто было. А теперь нет. И что изменилось?
Я молчу. Потому что она права, но внутри ещё что-то скрежещет, не отпускает. Мы ровесницы, но росли в разных семьях. Точнее, с разными ценностями.
— Если бы ты переспала с девушкой, тебе было бы легче? — спрашивает Оди, и в голосе — обычное любопытство, без осуждения, без подколов.
Я вздыхаю. Смотрю на свои ноги, чтобы собраться с мыслями.
— Я была деревянной, Оди. Просто лежала. С девушкой... с девушкой нужно больше взаимодействий. Больше вот тут, — я тыкаю пальцем в грудь. — А я не умею. Я даже с собой не умею взаимодействовать, что уж говорить о ком-то другом.
Морретт кивает. Она понимает. Всегда понимает без лишних слов.
— Тебе было приятно с тем парнем? — спрашивает тихо.
Почему-то этот вопрос — самый трудный. Не "почему ты это сделала", не "ты его любила", а просто — "тебе было приятно?".
Я закрываю глаза. Вспоминаю. Руки Догана. Его дыхание. Тепло, которое разливалось по телу вопреки всему — стыду, страху, мыслям о том, что "так нельзя". То, как на миг исчезли все голоса в голове. Как тело жило само по себе, впервые за долгое время.
— О Боже, — выдыхаю я. — Да.
— Так почему ты жалеешь?
Я открываю глаза. Смотрю на неё растерянно, будто она только что спросила, почему трава зелёная, а небо синее.
— Ну... это же не любимый человек. И я ничего не сделала... не сделала правильно, или что. Не дождалась. Не создала момента. Просто... переспала. Как все. А я не хотела быть как все. Я хотела...
— Чего ты хотела?
Я молчу. Потому что не знаю ответа. Я хотела, чтобы было особо. Чтобы запомнилось. Чтобы было о чём вспоминать с теплом, а не с этим липким "а вдруг я всё испортила".
Оди делает шаг ко мне. Теперь мы стоим совсем рядом. Я слышу запах духов — она пользуется одними и теми же Miss Dior.
— Хочешь попробовать?
У меня пересыхает в горле.
— На ком?
Девушка смотрит мне прямо в глаза. В свете фонаря лицо кажется совсем другим — взрослее, серьёзнее, но в то же время таким же родным, как тысячу раз до этого.
— На мне.
Я не успеваю ничего ответить.
Она целует меня.
И мир останавливается.
Её губы мягкие. Тёплые. Совсем не так, как я представляла, если бы вообще когда-то представляла. В них нет той требовательности, которая была в нём, нет спешки, нет "надо успеть, пока никто не увидел". Она целует меня так, будто у нас есть всё время мира. Будто мы не на холодном пороге в час ночи, будто за нами не спит моя квартира с незакрытыми дверями, будто завтра нет университета, обязанностей и всего того, что делает меня мной.
Рука ложится мне на талию. Осторожно, кончиками пальцев, будто спрашивая разрешения. А я стою, как та самая деревянная, о которой только что говорила — не от страха, а от неожиданности. От того, что реальность только что сделала кульбит, и я не успеваю за ней.
А потом — расслабляюсь.
И отвечаю.
Мои пальцы нашли край её джинсов, немного колеблясь. Металлические пуговицы были холодными на ощупь. Я полезла в штаны.
— Тише, — прошептала Оди, голос был низким. — Не спеши.
Её рука накрыла мою, направляя глубже, под тонкую ткань белья. Кожа была невероятно горячей. Я почувствовала, как девушка вздохнула, когда мои неуверенные пальцы коснулись гладкой, влажной плоти.
Боже, я этого никогда не делала. А что, если я сделаю что-то не так? Что, если ей не понравится? Зачем я согласилась?
— Начни с малого, — продолжала блондинка, губы едва касались моего уха. — Просто почувствуй. Вот тут...
Она направила мой указательный палец к маленькому, набухшему узелку наверху. Я легонько нажала, и Одетта вздрогнула, дыхание прервалось.
Да, это оно. Она чувствует то, что я делаю. Это реально.
— Теперь кругами, — продиктовала, голос стал ещё глубже. — Медленно. Чувствуй, как реагирует моё тело.
Я начала делать то, что говорила девушка. Круговые движения. Сначала медленно, осторожно, а потом, ободрённая её тихим стоном, немного быстрее. Я была полностью поглощена этим процессом, чувствуя каждый вздох, каждое напряжение мышц под моими пальцами. Город внизу исчез, оставив лишь нас двоих на этой крыше под звёздами.
— Так... именно так, — прошептала Морретт, её голова откинулась назад. — Не бойся добавлять давление.
Она доверяет мне. Позволяет мне видеть её такой уязвимой. Это невероятно возбуждает. Я почувствовала, как между моих собственных ног появился жар, отвечающий жару Оди. Это возбуждение стало и моим.
Я ускорила движение, нажимая немного сильнее, как она просила. Бёдра начали двигаться в такт моей руке. Одетта больше не говорила, только издавала глубокие, животные звуки наслаждения. Белоснежные руки сжали мои плечи.
— Не останавливайся, — прохрипела. — Пожалуйста, не останавливайся. Дай мне кончить.
Когда тело напряглось, а стон перерос в крик, я почувствовала волну триумфа и чистого, первобытного возбуждения.
Она тяжело дышала, тело расслабилось. Я медленно вынула руку, мои пальцы были влажными от неё. Оди открыла глаза, в них плыли звёзды.
— Ты... невероятная, — выдохнула блондинка, улыбаясь. — Ты быстро учишься.
Я улыбнулась в ответ.