глава 6
{'~Мария Кюри —"«В жизни не стоит ничего бояться, нужно только понимать»..".~'}
{¡|— Алисия Рохас. !|}
Тишина этой ночи была иной. Глухой, весомой, словно погребальный саван. Она не успокаивала, а давила.
Завтра.
Это слово звучало в голове навязчивым маятником, с каждым ударом которого сердце содрогалось в груди, словно птица, бьющаяся о прутья клетки. Я лежала неподвижно, уткнувшись в потолок, но видела не белую штукатурку, а ленту асфальта, сливавшуюся в чёрную пропасть. В последнее время только это и вижу.
Я закрыла глаза — и оказалась там.
Не во сне. В памяти тела. Это было хуже любого кошмара.
Солнце в Испании было не тёплым, а ослепительным, жестоким. Оно отражалось от хромированного бампера впереди, расплавляя асфальт. Воздух дрожал от жары, и он пах... пах горячим маслом, топливом и... страхом. Моим собственным страхом, который я тогда не хотела признать.
— Поехали, звёздочка! Покажем им! — крикнул Майкл. Его голос был полон такой искренней восторженности, такой веры в наше бессмертие. Он уже повернулся ко мне, улыбаясь, и в его глазах играли молнии азарта.
А потом — выброс пламени. Не мощный взрыв, а резкая, короткая вспышка из выхлопной трубы машины впереди. Какая-то дурацкая, техническая неполадка, превратившаяся в приговор.
Запах. Резкий, сладковато-ядовитый запах топлива, не успевшего сгореть. Он ударил в нос, заставляя рефлекторно сжаться.
Затем — звук. Не просто лязг, а мощный, сокрушительный хруст, словно кто-то рвал металл на куски. Это был звук моего болида, теряющего контроль, моего мира, ломающегося.
И тишина. Оглушительная, мёртвая тишина, наступившая после того, как мой собственный крик затих в горле. Тишина, в которой я лежала, прижатая ремнями к раскаленному сиденью, и не могла пошевелиться, боясь почувствовать боль. А потом услышала... плач. Чей-то тихий, безнадежный плач.
Я резко села на кровать, задыхаясь, будто после марафона. Тело было покрыто липким холодным потом. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот разорвет грудь. Фантомная боль прошла по ребрам, напоминая о тех повреждениях. Это было не просто помнить. Это было чувствовать. Снова.
Я схватилась за грудь, пытаясь вдохнуть воздух, но он не подчинялся, застряв где-то в горле. Паника, чёрная и вязкая, поднималась из живота, грозя поглотить целиком. «Ты не сможешь, — шептал внутри противный, знакомый голос. — Ты погибнешь, как тогда. Ты убьёшь себя, а может, ещё кого-то».
Я сорвалась с кровати и подбежала к умывальнику, умыла лицо ледяной водой. Вода была холодной, но не могла смыть тот запах топлива, въевшийся в ноздри. В зеркале на меня смотрела неузнаваемая женщина — бледная, с расширенными зрачками, опустошенная. Женщина, похожая на призрак.
«Ты сумасшедшая, — этот голос теперь звучал как голос Меган, холодный и убедительный. — Ты собираешься бросить вызов не только Эдгару, но и всем. Забудь об этом. Ложись спать. Прими таблетку. Забудь».
Я отступила от зеркала, сжав края умывальника до белизны в суставах. Нет. Нет. Я не могла. Если я отступлю сейчас, я буду отступать всю жизнь. Я буду смотреть в глаза своему отражению каждое утро и видеть там лишь труса, предавшего саму себя.
Я подошла к окну и распахнула его настежь. Августовская ночь была прохладной. Воздух пах мокрым асфальтом после недавнего дождя. Свежим. Живым. Я вдыхала его глубоко, насильно, пытаясь вытолкнуть из лёгких призрачный смрад гари.
Я вспомнила лицо Диего. Его дурацкие шутки. Его крепкие объятия. «Ты сильнее этого, ведьмочка». Я вспомнила Игоря. Его риск, его предупреждение. Кто-то верил в меня. Кто-то боролся рядом. Я не имела права их подвести.
Я вернулась к кровати, но не легла. Я села в позу лотоса, спиной к стене, и начала свой старый, знакомый ритуал борьбы. Как меня учили после аварии. Я начала напрягать и расслаблять мышцы, по очереди, методично. Пальцы ног. Икры. Бедра. Живот. Плечи. Кисти.
— Ты не там, — шептала я, синхронизируя слова с дыханием. — Ты здесь. Ты в безопасности. Ты сильна. Ты готова.
Это была нудная, изнурительная работа. Каждая мышца напоминала о напряжении, каждый нерв был натянут, как струна. Паника отступала, но не исчезала. Она оставалась тут, как холодная, чешуйчатая змея, свернувшаяся клубком в глубине моего воображения, готовая ударить в любой миг.
Ночь проходила. Тени в комнате смещались, сливаясь с новыми. Я боролась с каждой вспышкой страха, с каждой атакой воспоминаний. И каждый раз, когда мне хотелось сдаться, я находила в себе ещё немного силы. Крошку холодной решимости.
Когда за окном начало сереть, пробиваясь сквозь плотную завесу ночи, я всё ещё сидела прямо. Тело было опустошено, будто после долгой болезни. Но разум... Разум был чистым. Холодным. Отточенным, как бритва.
Я поднялась и снова подошла к зеркалу.
Под глазами лежали тёмные, мрачные тени. Лицо было изможденным от усталости. Но в глазах... В глубине моих собственных глаз, за гранью страха и усталости, теперь горел огонёк. Крошечный, но непогашенный. Огонёк той самой девушки, что когда-то не боялась ничего. Той, что знала, что значит быть живой.
Я не была бесстрашной. Страх был моим верным спутником, моим личным демоном. Но сегодня он не садился за руль. Сегодня за рулем сидела я. И я была готова.
Я была в простой чёрной водолазке и джинсах, готовясь незаметно улизнуть через черный ход. В кармане едва ощущались ключи от машины, а в голове — карта трассы, что пылала. Несколько шагов — и я сбегу. Моё сердце билось в такт воображаемому рёву мотора.
— Алисия.
Голос за спиной был тихим, словно шелест паутины, но он приковывал меня к месту лучше стальных кандалов. Я медленно обернулась.
Меган Рохас стояла в дверях в своем безупречном шёлковом халате, казалась статуей холодной недосягаемости. Но зелёные глаза, обычно спокойные, теперь были похожи на лезвия.
— Ты куда? — спросила она, и на этот раз не было ни «дорогая», ни «милая». Лишь холодная сталь.
— На прогулку, — ложь вышла скомканной, даже для меня.
— Врёшь, — бабушка сделала шаг вперед, и воздух вокруг сгустился. — В твоих глазах тот же дикий огонь, что был у твоего отца перед его дурацкими авантюрами. Ты собираешься снова опозорить нас.
Рохас подошла ближе, и я почувствовала запах её дорогих духов, которые мне всегда пахли гробом.
— Отмени это, что бы там ни было, — голос стал вкрадчивым, ядовитым. — Иначе я буду вынуждена принять меры. Ты понимаешь? Твоя мать... её здоровье такое хрупкое. Выдержит ли она ещё один скандал? Нужно ли тебе видеть, как она снова попадает в больницу из-за твоего эгоизма?
Кровь застыла в жилах. Она всегда знала, куда бить. Самый низкий, самый грязный удар. Я чувствовала, как мои ноги становятся ватными, а сердце, казалось, разбивает грудь. Слёзы сдавленной боли и гнева застыли в горле.
Но вдруг что-то внутри треснуло. Не от боли, а от ярости. Чистой, нескладной ярости.
Я подняла взгляд и увидела, что она улыбается. Она уверена в своей победе.
— Больше никогда, — мой голос прозвучал тихо, но так остро, что её улыбка исчезла. — Больше никогда не используй мать против меня.
— Что? — она дослышала, или не поверила.
— Я сказала, больше никогда, — я сделала шаг вперед, и теперь уже она отступила. — Ты слышала? Если ты посмеешь причинить ей боль, если слово скажешь против неё... то тебе будет стоить не скандала. Тебе это будет стоить меня.
Тишина. Глубокая, оглушительная. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался шок. Никто никогда не говорил ей так. Никогда.
— Ты... ты не знаешь, что делаешь, — прошептала она, но в голосе уже не было уверенности. Лишь смущение.
— Наоборот, — я повернулась к дверям, чувствуя, как ледяная решимость наполняет каждую клетку моего тела. — Впервые за очень долгое время я точно знаю, что делаю.
И я вышла. Не побежала, не пошла. Я вышла. С высоко поднятой головой, чувствуя, как тяжёлые двери моего прошлого закрываются позади. Меня ждала ночь, трек и моя свобода. И на этот раз никто не собирался отбирать её у меня.
Мы шли группой по трассе — безликая масса гонщиков в одинаковых комбинезонах. Организаторы, люди Эдгара, показывали нам особенности трака: «Здесь подъём, здесь место для обгона, здесь острый вираж». Их голоса были ровными, но в воздухе ощутимо шипело напряжение.
Я шла позади, мои глаза сканировали асфальт, а разум строил траекторию. Тело помнило каждое движение, каждый наклон. Это был танец, которому меня учили годы назад.
На третьем вираже, том самом, о котором предупреждал Игорь, я вдруг остановилась. Что-то было не так. Асфальт выглядел более темным, более блестящим. Не природной влажностью, а маслянистой пленкой. Я незаметно наклонилась, делая вид, что завязываю шнурок, и провела пальцем по поверхности. Подушечки слиплись от тяжёлого, старого масла. Саботаж. Именно здесь, на самом опасном вираже.
Сердце заколотилось. Я подняла взгляд. Никто из других ничего не заметил. Они слушали пояснения, смеялись, оценивали трассу. Если кто-то из них войдёт в этот поворот на полной скорости...
Предупредить их.
Но как? Если я заговорю, они начнут задавать вопросы. «Как ты заметила? Кто ты?» Моя анонимность, моя защита, растворятся. Эдгар узнает. Тот, кто устроил саботаж, узнает.
Я глянула на лица вокруг. Эти люди не были моими друзьями. Кто-то из них, возможно, знал о ловушке. Кто-то мог быть тем, кто её устроил.
Ты не можешь позволить им погибнуть.
Это был не просто выбор между раскрытием и безопасностью. Это был выбор между собственным выживанием и человечностью.
Организатор двинулся дальше. Группа пошла за ним. Я оставалась на несколько секунд, мои глаза прикованы к масляному пятну.
Затем я сделала шаг вперед, догоняя группу. Когда мы подошли к следующей точке, я обернулась к гонщику, что шёл рядом — того самого, что вчера так пристально меня разглядывал.
— Осторожнее на третьем вираже, — прошептала я, глядя прямо перед собой. — Асфальт... не очень.
Он резко повернул голову, его глаза сузились.
— Что?
Но я уже отвернулась и пошла дальше, сердце колотилось. Я не раскрыла себя. Но я бросила камень в воду. Теперь волны поплывут. И я не знала, кто всплывет на поверхность — враг или союзник. Но я сделала свой выбор.
Запершись в тесной комнатке для переодевания, я сделала последнее, решительное движение — застегнула комбинезон до горла. Ткань, плотная и эластичная, облегала тело словно вторая кожа. Я столкнулась со своим отражением в крошечном зеркальце: волосы, собранные в тугой, низкий хвост, лицо без капли макияжа, лишь напряжение в зрачках и решимость, высеченная в уголках сжатых губ. Это была я. Настоящая. Голая перед битвой.
Я вышла в коридор, ведущий к стартовой зоне. Воздух здесь был густым от запаха топлива, горячего металла и напряжения. Но вдруг его структура изменилась. Он стал электрическим, тяжелым, словно перед ударом грома. Гомон голосов стих, все взгляды незаметно обратились к главному входу.
Эдгар Доган вошёл словно актер, появляющийся на сцене в кульминационной сцене. Безупречный костюм, холодная улыбка. И рядом — свора его обычных «спутниц», девушек в блестящих платьях, смеявшихся звонко, пытаясь привлечь его внимание. Одна из них, блондинка в ярко-красном, висела у него на руке, поднялась на шпильки и громко чмокнула его в щеку. Он позволил это, но его взгляд блуждал по толпе, оценивающий, холодный.
Мне показалось, что я почувствовала его взгляд, когда он скользнул по мне. На мгновение его глаза остановились на моём комбинезоне, и в их глубине что-то вспыхнуло. Не узнавание. А заинтересованность. Будто он видел нового, необычного игрока на своем поле.
А потом кто-то положил руку мне на плечо. Знакомая, твёрдая рука. Я обернулась — Диего. Он не смотрел на Эдгара, не смотрел на его свиту. Его взгляд был прикован ко мне. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения. Лишь безмерная поддержка.
— Ведьмочка, — сказал он тихо, и это одно слово содержало в себе все: «Я здесь. Я с тобой».
Он обнял меня за плечи, крепко, по-братски, словно защищая от всего этого цирка — от Эдгара, от его девушек, от напряжения, сгущавшегося в воздухе. В этом прикосновении была вся наша общая история, вся его вера в меня.
Он обнял меня за плечи, крепко, по-братски, словно защищая от всего этого цирка — от Эдгара, от его девушек, от напряжения, сгущавшегося в воздухе. В этом прикосновении была вся наша общая история, вся его вера в меня.
— Готовы? — спросил он, и его голос прозвучал как вызов, брошенный всем, кто нас окружал.
Я кивнула, не находя слов. В этот миг, между холодной показухой Эдгара и искренним объятием Диего, я окончательно поняла, за кем и за чем я здесь. Я была готова.
Рёв моторов на стартовой прямой был оглушительным. Я была сконцентрирована, готова к квалификационному заезду, когда вдруг увидела, как главный судья, мужчина в форме с логотипом Эдгара, решительным шагом направляется к моей машине. Он жестом попросил меня заглушить двигатель.
Воздух мгновенно сгустился. Все вокруг застыли. Соперник, тестировавший со мной трассу, остановился неподалеку, и я почувствовала его холодную, довольную усмешку.
— Проблема с технической документацией, — объявил судья, не глядя мне в глаза. — Ваш автомобиль не прошёл окончательную проверку. Дисквалификация.
Он протянул красную карточку. Она горела в воздухе, словно кровавое пятно. Это был саботаж. Примитивный, но эффективный. Без документов — без гонки. Все мои усилия, весь мой страх и побежденные демоны — все сводилось к этой формальности.
Паника, острая и ядовитая, подступила к горлу. Я не могла вымолвить ни слова. Толпа начала гудеть. Кто-то смеялся.
— Какая документация? — вдруг рядом прозвучал спокойный, но крайне резкий голос.
Мы оба, я и судья, обернулись. Эдгар Доган стоял в нескольких шагах, руки в карманах, выглядел абсолютно расслабленным. Но его глаза, холодные и пронизывающие, впились в судью.
— Я... стандартная процедура, мистер Доган, — заёрзал судья. — Не все документы в наличии.
— Интересно, — Эдгар сделал шаг вперёд. Его присутствие было физически ощутимым, он накрыл собой всю ситуацию. — Потому что я лично утверждал каждого участника. И эта машина, — он кивнул в сторону моего болида, — была утверждена. Не так ли?
Его голос был тихим, но каждое слово падало, словно камень. Он не спрашивал. Он констатировал.
Судья побледнел. Он бросил быстрый взгляд на моего соперника, который вдруг перестал улыбаться.
— Наверное, произошла... ошибка, — пробормотал он.
— Именно так, — Эдгар легко забрал из его рук красную карточку, рассмотрел её и, не спеша, разорвал пополам. — Ошибка. Исправьте её. Заезд продолжается.
Он бросил обрывки карточки под ноги судье и наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было ничего — ни сочувствия, ни поддержки. Лишь холодная оценка. Он не спасал меня. Он просто исправлял неточность в собственных планах. Он вложил в меня ресурсы, и кто-то пытался их уничтожить без его разрешения. Это было неприемлемо.
— Не тратьте моё время, — тихо сказал он, уже поворачиваясь. — Покажите, на что вы способны.
***
Я сидела на бордюре у своей машины, уставившись в асфальт. Руки всё ещё дрожали после инцидента с красной карточкой, но не от страха, а от сжатого гнева. Они пытались сломать меня. Открыто. И Эдгар... Эдгар просто поддержал правила игры, которые сам и установил.
— Ведьмочка.
Я подняла взгляд. Диего стоял передо мной, смятый комбинезон оставлял следы смазки на груди. Его лицо, обычно беззаботное, было напряженным.
— Что это было? — спросил он, садясь рядом. — Я видел, как тот тип из техкомиссии подошел к тебе. И потом Доган...
— Попытка выкинуть меня из игры, — я пожала плечами, пытаясь казаться равнодушной. — Не вышло.
Он молча кивнул, но я видела, как сжались его челюсти. Он знал, что это было не так просто.
— Слушай, — Диего наклонился ближе, его голос стал тихим и серьезным. — Тактика на финал. Ты же помнишь план? Держишься сзади, экономишь топливо и покрышки. Последние круги — только тогда атакуешь.
— Я знаю план, — ответила я, отводя взгляд. Мои глаза блуждали по трассе, выискивая тот самый участок с маслом. — Но план может измениться.
— Что это значит? — в его голосе мелькнула тревога.
— Значит, что если кто-то начнет игру на вылет, я не буду стоять в очереди, — я повернулась к нему, и в моих глазах он, наверное, увидел ту же решимость, что была у меня перед выходом из дома. — Я не могу просто держаться сзади, Диего. Не в этой гонке.
Он замолчал, изучая моё лицо. Его собственные глаза, обычно ясные и беззаботные, теперь были мрачными.
— Алис... — он произнес моё имя без обычной прибаутки, и это прозвучало как стон. — Ты понимаешь, что они могут попробовать ещё раз? Что они могут сделать? Это не просто гонки. Это...
— Это война, — перебила я его. — Я знаю.
— А ты готова к этому? — его голос был почти шёпотом. — Готова к тому, что кто-то может пытаться не просто обогнать, а... выкинуть с трассы?
Его слова повисли в воздухе между нами, тяжёлые и неудобные. Он не боялся за себя. Он боялся за меня. И этот страх был сейчас опаснее любого соперника.
— Я не могу думать об этом, — сказала я, поднимаясь. Колени ещё дрожали, но я заставила их застыть. — Если я начну думать об этом, я не смогу сесть в машину. Я сдамся. А я не могу.
Брюнет так и остался сидеть на бордюре, глядя на меня снизу вверх. В его взгляде была боль, понимание и что-то еще — гнев. Гнев на ситуацию, на них, на меня за то, что я рискую.
— Тогда беги, — сказал он наконец, и его голос снова стал твёрдым. — Беги так, будто за тобой гонятся дьяволы. Но пообещай мне одно.
Я посмотрела на него.
— Выбирай жизнь, а не победу, — он поднялся, его лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего. — Выбирай жизнь. Всегда.
Он не ждал ответа. Он развернулся и ушёл, оставив меня одну с этими словами, которые звенели в воздухе, тяжелее рёва моторов.
Я стояла, глядя на его спину, исчезавшую среди механиков и техников. "Выбирай жизнь". Легко сказать, когда стоишь на твёрдо земле. Когда твоё сердце не сливается в единое целое с рёвом мотора, когда каждый нерв не напряжен до предела, ожидая сигнала к началу бойни.
Я обернулась к своей машине. Она ждала меня, низкая, аккуратная, смертоносная. Моё оружие. Моя защита. Мой билет в ад или к свободе.
Я протянула руку и коснулась крышки мотора. Металл был холодным, но я чувствовала, как под ним пульсирует энергия. Я представила, как мои руки соединяются с рулем, как ноги находят педали. Я представила трассу. Каждый поворот, каждый подъём, каждую опасность.
"Выбирай жизнь".
Но что такое жизнь? Существование в тени Меган? Жизнь, в которой я отреклась от себя? Или это — вот это ощущение, когда твое тело и машина едины, когда ты летишь на грани возможного, когда каждая клетка кричит от того, что она жива?
Я поняла, что Диего ошибался. Для меня эти два выбора были одним целым. Выбрать жизнь — значило бежать. Победить. Выжить не как тень, а как полноценный человек.
Я сделала глубокий вдох. Воздух пах топливом, горячим металлом и свободой.
Я обошла машину и села в водительское кресло. Ремни безопасности застегнулись с четким щелчком. Я положила руки на руль. Он был холодным, но знакомым.
Сигнал двигателя был рычанием зверя, что проснулся. Вибрация прошла сквозь всё моё тело.
Я была готова.
Я не выбирала между жизнью и победой.
Я выбирала быть живой. И для этого мне нужно было победить.
Я закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание, заглушить рёв моторов и голоса толпы. Через несколько минут — старт. Тело было напряжено, как струна, разум работал со скоростью компьютера, прокручивая траектории, точки торможения, возможные угрозы. Вокруг был лишь холодный металл, запах топлива и нестерпимое напряжение.
— Извините, не подскажете, как пройти до... — послышался рядом знакомый голос, который вдруг прервался.
Я резко открыла глаза. Передо мной стояла Оди. Она была в простом свитере и джинсах, среди этого моря комбинезонов и техники выглядела так, будто заблудилась. Но её глаза были не смущенными. Они были серьёзными и полными понимания.
Мы молча смотрели друг на друга. Она видела меня в гоночном комбинезоне, с волосами, спрятанными под кепкой, среди этих машин, среди этого хаоса. Она всё знала.
— Ты... — я не знала, что сказать. Предупредить, чтобы она не выдала меня? Умолять о пояснениях?
— Не скажу ни слова, — тихо перебила она меня, словно прочитав мои мысли. Она сделала шаг вперед, и её рука едва коснулась моего плеча. Это не было объятием, не было попыткой остановить. Это было просто прикосновение. Человеческое, тёплое прикосновение среди этого металлического ада. — Я просто хотела... пожелать удачи.
В голубых глазах не было осуждения. Не было разочарования. Лишь искренняя, глубокая забота и что-то, напоминавшее гордость.
— Спасибо, — выдохнула я, и это единственное слово смогло вместить в себя всё — и извинение за ложь, и облегчение, и благодарность.
Она улыбнулась, коротко и ярко.
— Покажи им, — сказала она уверенно. — Покажи всем. Порви им задницы.
Она уже собиралась идти, но я мгновенно протянула руку и коснулась запястья.
— Подожди.
Оди остановилась, обернувшись. В её глазах был вопрос, но не поспешный.
— Как... — я сглотнула, чувствуя, как слова застревают в горле. — Как ты нашла меня?
Это был не самый главный вопрос, но единственный, что смог прорваться сквозь хаос в моей голове.
Оди едва заметно улыбнулась.
— Я увидела то видео с тренировок. То, что ты скрывала. И вспомнила, как ты рассказывала об Эдгаре. Как ты отреагировала на появление гонок.
Она добавила, что после нашего последнего разговора в кафе она уже ничему не удивлялась. Лишь поняла, что я могу попасть в беду. И решила, что что бы ни случилось — я не буду проходить через это одна.
— Я не буду мешать, — сказала она уверенно. — Но я буду там, среди толпы. Я буду смотреть. И... уверена, что у тебя все получится.
Быть на стороне друга — это как быть маяком. Ты не можешь остановить шторм, но можешь светить ему сквозь него. Иногда этот свет покажет ему безопасный путь, а иногда — просто напомнит, что он не одинок во тьме.
Эти простые слова сделали то, чего не сделали ни советы Диего, ни холодная игра Эдгара. Они прошли сквозь лёд страха и напряжения и коснулись чего-то живого, глубокого внутри.
Я не могла больше ничего сказать. Лишь кивнула, чувствуя, как неуклюжая улыбка касается моих губ.
Оди ответила тем же, развернулась и ушла. Но теперь я знала — где-то там, среди безликих лиц, будет одно, которое будет смотреть на меня не как на номер на машине, не как на загадку или угрозу. А просто как на Алисию.
Я вздохнула, вращаясь к машине. Воздух, пахнущий бензином, теперь казался не только запахом опасности, но и запахом свободы. Потому что теперь у меня была причина бежать не только от прошлого, но и — возможно — к чему-то новому.
Вдруг ко мне пробился Марк, мой механик. Его лицо было бледным, а в глазах горел гнев.
— Алисия, — прошептал он, отводя меня в сторону. — Посмотри на это.
Он показал мне видео на своем телефоне. Камера наблюдения в ангаре. Ночь. Один из механиков команды «Тёмного волка» — того самого гонщика, что с первого дня смотрел на меня с ненавистью — подошёл к болиду другого участника. Быстрое, уверенное движение. Напильник по тормозному шлангу. Едва заметное, но смертельное.
— И это не все, — Марк переключил на другой файл. Аудиозапись. Голос того самого судьи, что попытался дисквалифицировать меня, говорил с кем-то неизвестным: «... сделаю всё, как договорились. Она не должна финишировать».
Воздух застыл в лёгких. Это было хуже, чем я могла представить. Это не была просто брутальная сила или открытая агрессия. Это была системная, выверенная заговор. Они не просто хотели победить. Они хотели уничтожить. Исключить любую угрозу. И я, с моим прошлым, была самой большой из них.
— Что делать? — спросил Марк, в его голосе была беспомощность. — Скажите организаторам? Эдгару?
Я молча смотрела на экран. На эту чёрно-белую правду, которая сделала все вокруг еще холоднее. Сказать Эдгару? Он знает. Он точно знает. Это его игры. Его правила. Он позволяет это, пока это не угрожает его интересам.
— Нет, — тихо сказала я. — Это ничего не изменит.
Марк смотрел на меня с ужасом.
— Но...
— Нет, — я перебила его, поднимая взгляд. Теперь в нем не было сомнений. Лишь холодная сталь. — Они хотят войны? Они её получат.
Я вернулась к своей машине. Каждый её сантиметр вдруг стал не просто техникой, а оружием. Каждый киловатт мощности — аргументом в этой немой схватке.
Марк ещё что-то говорил, но я уже не слышала. Я видела лишь трассу перед собой. Каждый поворот теперь был не вызовом, а угрозой. Каждый соперник — потенциальным убийцей.
Финальный заезд был не о победе. Он был о выживании. И я была готова. Готова бежать так, будто за мной гонятся дьяволы. Готова использовать каждый грамм своего опыта, каждую долю секунды. Они раскрыли свои карты. Теперь настала моя очередь показать, почему меня когда-то называли «Ветром». И почему тот ветер мог превратиться в ураган.
Я стояла, уставившись в щит своего болида, видя не карбон, а лишь те самые снимки с камер наблюдения. Они выжигались на сетчатке. Напильник по тормозному шлангу. Шёпот о том, что я «не должна финишировать».
— Похоже, у тебя талант наживать врагов, Рохас.
Голос прозвучал прямо за спиной, низкий и спокойный, словно удар ледяным комом в распростертую спину. Я не обернулась. Я знала, кто это.
Эдгар Доган обошёл меня и склонился над тем самым крылом моей машины, словно рассматривая какую-то интересную деталь. Его одежда — безупречная, дорогая, — резко контрастировала с окружением.
— Что? Ничего не скажешь? — он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни гнева. Лишь холодное, хищное любопытство. — Мне интересно. Как тебе удалось за несколько дней превратить обычные гонки в личную вендету?
Я молчала, сжимая челюсти. Он знал. Он знал всё. И он наслаждался этим.
— Доказательства, — наконец вымолвила я, не глядя на него. — У меня есть доказательства. Поврежденный тормоз. Подкупленный судья.
Он легко махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.
— Мелочи. В любом бизнесе бывает... брак. Иногда — технический, иногда — человеческий.
— Это не брак! — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Это спланированный саботаж!
— Саботаж, — он повторил это слово, словно пробуя его на вкус. — Сильное слово. Оно требует сильных доказательств. И ещё более сильных нервов. У тебя есть и то, и другое?
Он наклонился ближе, и его взгляд стал ещё пронзительнее.
— Вот, что я думаю, — произнес он тихо, чтобы никто, кроме меня, не слышал. — Кто-то видит в тебе угрозу. Серьёзную. И этот кто-то готов на все, чтобы её устранить. Вопрос: стоит ли игра свеч? Ты — та самая свеча, что погаснет от первого же порыва ветра?
Он выпрямился, его лицо снова обрело равнодушное выражение.
— Я инвестирую в победителей, Сия. Не в жертв. Сегодня вечером я увижу, к какой категории ты принадлежишь.
Он повернулся и ушел прочь, не оглядываясь, оставив меня одну с холодом в душе и тяжелым осознанием. Он не был моим врагом. Он не был моим союзником. Он был наблюдателем, который держал пари. И сегодня вечером моя жизнь была ставкой в его игре.
Доган ушёл. Оставив после себя лишь лёгкий шлейф дорогих духов и ощущение, будто кто-то только что вынул у меня из груди все внутренности и вместо них насыпал льда.
Я стояла, глядя на его спину, исчезавшую в толпе, и чувствовала, как челюсти сжимаются так, что аж скрипят.
«Индейка общипанная», — промелькнуло в голове.
Это было настолько неожиданно и так метко, что я едва не выдавила из себя нечто между смехом и рыданием. Такой самоуверенный, холодный, с его «инвестициями в победителей». Сидит себе наверху в своей позолоченной будке и наблюдает, как мы внизу рвем друг друга на куски ради его развлечения.
Гнев закипел во мне снова, но теперь он был другим. Не слепым, не паническим. Он был чистым, острым, направленным. Как отточенное лезвие.
«Ладно, мистер Доган, — подумала я, возвращаясь к своей машине и с силой ударив ладонью по крышке мотора. — Посмотрим, кто тут «свеча», а кто — пожар».
Он хотел увидеть победителя? Он его увидит. Я не просто выиграю эти гонки. Я выиграю его игру. Я заставлю его увидеть во мне не угрозу его инвестициям, а силу, с которой ему придется считаться.
Я залезла в кокпит, и каждое движение было решительным, выверенным. Ремни застегнулись с чётким, властным щелчком.
Он думал, что контролирует ситуацию? Никто никого не контролирует на трассе. Здесь есть только скорость, мастерство и воля. А моей воли хватит, чтобы превратить его холодные расчёты в пепел.
Запуск двигателя. Рёв мотора был вызовом. Всем им.
— Держитесь, индейки, — произнесла я, глядя на трассу перед собой. — Сейчас вас ощиплют.
Наушники были моей бронёй. Отрезанным миром, где существовали лишь ритм и концентрация. Агрессивный бит, что я выбрала, должен был вытеснить всё — рев моторов, шёпот страха, даже собственные мысли. Он был щитом.
Когда раздался тот щелчок — резкий, технический, словно кто-то вмешался в сигнал, — я ещё не поняла. А потом...
Тишина. На миг. И из неё прорвался звук, расколовший меня надвое.
Нежная, трепетная нота испанской гитары. Знакомая мелодия, обвивавшая душу, как плющ. Тот самый трек. Тот самый.
Мир обрушился.
...знойный испанский воздух, напоенный запахом раскаленного асфальта и апельсиновых рощ... Солнце слепило, отражаясь от хромированного бампера впереди...
— Классика! — смеётся Майкл, его голос такой живой, такой близкий. Он включает эту песню на полную. — Это же наш талисман, Алис! Принесёт нам удачу!
Его рука едва касается моего плеча, лёгкое, ободряющее прикосновение. Он уже повернулся к своему креслу, пристегивается.
Ветер свистит в щелях...
Это было не воспоминание. Это было вторжение. Флешбек такой яркий, такой реальный, что я почувствовала — физически почувствовала — то самое солнце на коже, тот самый прикосновение на плече. Запах его духов смешался с запахом топлива.
А потом... резкий, ноющий звук, не принадлежавший ни музыке, ни воспоминанию. Звук металла, скрежещущего о металл.
Удар.
Мир переворачивается. Глухой стук об шлем. Боль. Тишина. И эта музыка... всё ещё играет. На фоне лязга, криков и треска... всё ещё играет.
Мои руки непроизвольно разжали руль. Пальцы онемели, стали чужими. Взор расплылся. Перед глазами стояла серая, изрытая стена бетонного барьера. Так близко. Я чувствовала её холодную шершавость.
«НЕТ!»
Это не было словом. Это был инстинктивный вопль всего моего существа. Я сорвала наушники, словно они вдруг стали раскаленными. Они упали на сиденье, и музыка исчезла. Но в голове звенело. Вибрация от той мелодии всё ещё отдавала в висках.
Сердце билось с такой силой, что перекрывало рев моторов. Это длилось лишь две, три секунды. Но в этих секундах я прожила ту аварию снова. С начала до конца.
Последний вдох. Последний стук сердца, отдающийся в барабанных перепонках. Вокруг — оглушительный рев, мат механиков, пронзительный свист турбин. Но всё это тонуло в белом шуме адреналина, заливавшего сознание.
Мои руки лежали на руле. Не сжимали, не держали — просто лежали, как продолжение тела. Пальцы помнили каждую неровность, каждую крупицу отклика. Ноги уверенно лежали на педалях. Я была пустым сосудом, готовым наполниться только одной вещью — движением.
Мой взгляд был прикован к светофору. К тем трем слепым очам, решавшим судьбу. Все звуки извне сводились к одной точке — к этой черной раме со стеклом. Даже собственное дыхание казалось предательством, лишним движением, которое может сбить концентрацию.
Мир за пределы этой точки перестал существовать. Не было Эдгара, наблюдающего сбоку. Не было соперников по обе стороны, их болиды — лишь цветные пятна на периферии зрения. Не было прошлого. Не было будущего. Была лишь эта прямая передо мной, этот прибор с тремя огнями и тишина, нараставшая внутри, вопреки реву моторов.
Тишина ожидания. Тишина перед взрывом.
И вдруг — движение. Не звук. Движение света.
Первое свето загорается красным.
Красный свет вспыхнул, словно капля крови в оливковом океане ночи.
Тишина. Не та тишина, что была в голове, а реальная, физическая. Рёв моторов срезало на полноте, словно кто-то прервал ток. Двенадцать зверей замерли в напряженном порыве, скованные стальными цепями собственных передач. Лишь трепетание горячего воздуха над выхлопными трубами и шипение тормозных дисков.
Мой палец едва заметно дрогнул на педали акселератора, поддерживая двигатель на грани, на той тонкой грани, где вибрация ещё не превращается в движение. Это был танец на лезвии. Один неверный жест, и старт будет потерян.
Второе свето. Жёлтое. Предупреждение. Последний шанс собраться.
Я не дышала. Мир свёлся к двум огням. Красный и желтый. Жизнь и предупреждение. Прошлое и будущее.
А потом... пустота. Мгновение абсолютного ничего, когда красный гаснет, а зеленый еще не вспыхнул. Мгновение, длящееся вечность. Мгновение, когда время застывает, а сердце замирает в ожидании приговора.
И тогда...