Беру 3
— Привет, Саша, — говорит он.
— Здравствуйте, полковник.
— Как ты, держишься?
— Пока жив.
— Для начала неплохо. Как живется одному?
— Отвратительно.
Некоторое время Россо молчит.
— Что-то не так?
Долго подбираю слова. Кажется, я забыл большую их часть.
— Он мне соврал, — наконец тихо произношу я.
— О чем?
— Сказал, что мы все исправим. Что если не сдаваться, рано или поздно все будет хорошо.
— Он в это верил. По-моему, я тоже верю.
— А потом взял и погиб. — Мой голос дрожит. Сжимаю его в тиски. — Бессмысленно погиб. Он не был на поле боя, не принес себя в жертву ради великого дела, просто несчастный случай на работе, какой мог случиться с кем угодно и когда угодно в истории.
— Саша...
— Сэр, я не понимаю. Какой смысл восстанавливать мир, если нам и жить-то всего ничего? Зачем столько вкалывать? Рано или поздно все закончится. Без предупреждения. Кирпич по башке — и все.
Россо не отвечает. Мы молчим, и тихие голоса на кухне кажутся громче. Они переходят на шепот, пытаясь скрыть от полковника то, что он наверняка и без них знает. Наш мир слишком устал, чтобы кого-то волновали преступления вождей.
— Я хочу вступить в войска Обороны, — объявляю я. Мой голос тверд. Мое лицо — камень.
Россо со вздохом откладывает книгу.
— Зачем, Саша?
— Потому что в этом мире нет смысла заниматься чем-то еще.
— Я думал, ты хочешь стать писателем.
— Это никому не нужно.
— Почему?
— Есть множество дел гораздо важнее. Генерал Гриджо говорит, что скоро всему конец. Я не хочу тратить свои последние дни, царапая буквы на бумаге.
— Литература — это не буквы на бумаге. Это общение. Это память.
— Всe это больше никому не нужно. Поздно.
Он изучает мое лицо. Снова берет свою книгу и спрашивает:
— Знаешь, о чем она?
— "Гильгамеш"?
— Да. Эпос о Гильгамеше, одна из самых первых книг в истории. Можно даже сказать, дебютный роман человечества. — Россо принимается листать ломкие пожелтевшие страницы. — Любовь, секс, кровь и слезы. Поиски вечной жизни. Бегство от смерти. — Он протягивает книгу мне. — Больше четырех тысяч лет назад она была написана на хрупких каменных табличках людьми, которые пахали землю и редко доживали до сорока. Она пережила войны, катастрофы и эпидемии и до сих пор не потеряла смысла. Вот он я — сижу посреди руин и читаю.
Я смотрю на Россо, но книгу не беру. Мои пальцы впиваются в кожаные подлокотники.
— Породивший эту книгу мир давно погиб, мертвы все, кто имел к ней хоть какое-то отношение. И тем не менее она продолжает влиять на настоящее и будущее, а все потому, что кто-то не поленился сохранить ее. Сказать словами. Запомнить.
Хватаю книгу и открываю посередине. На месте слов, обратившихся в прах, и строк, навсегда утраченных историей, страницы испещрены многоточиями. Я смотрю на них, и все вокруг заполняется точками.
— Не хочу ничего помнить, — говорю я и захлопываю книгу. — Я хочу вступить в войска Обороны. Я хочу рисковать жизнью.
Я хочу рисковать жизнью. Я хочу забыть.
— Что ты говоришь, Саша?
— Ничего.
— А кажется, как будто говоришь.
— Нет. — Столпившиеся в комнате тени забиваются в мельчайшие черточки наших лиц, отнимают цвет у наших глаз. — Ничего, достойного слов, не осталось.
Я оцепенела. Я плыву в черноте его мыслей и вибрирую в унисон его горю, я огромный церковный колокол.
— Саша, что ты делаешь? — шепчу я в пустоту. — Превращаешься? Восстанавливаешь свою жизнь?
Т-с-с-с, — говорит Саша. — Молчи, а то все испортишь. Мне это нужно.
Я заплываю в соленую тьму его непролитых слез. Я жду.
Утреннее солнце заливается через балконное окно прямо в комнату. Зеленоватое свечение граффити растворилось в синеве потолочной краски. Девушки все еще спят, я же бодрствовала почти всю ночь, за исключением пары нелегких часов. Не в состоянии и дальше оставаться в неподвижности, я вылезаю из-под одеяла и потягиваюсь, щелкая суставами, подставляя палящему солнцу то одну, ту другую щеку. Ника бормочет во сне какие-то медицинские словечки, не то "митоз", не то "мейоз"... а может, и "некроз". Рядом лежит потрепанный учебник. С любопытством наклоняюсь над ней и осторожно беру книгу.
Я не могу прочесть заголовок, но обложку узнаю сразу. Умиротворенное спящее лицо с обнаженными венами на шее. "Анатомия" Грея.
Бросив нервный взгляд через плечо, выхожу в коридор и принимаюсь листать. Все органы и кости, вся затейливая архитектура человеческого тела слишком хорошо мне знакома. В этой книге рассеченные тела чисты и совершенны, их черты не запятнаны ни грязью, ни кровью. Тикают минуты, а я сижу над иллюстрациями, как девчонка-католик с "Плейбоем", терзаясь чувством вины. Подписей я прочесть не могу, но пока изучаю картинки, в голове всплывает несколько латинских слов, наверное, из прежней жизни. Либо я нахваталась их на какой-нибудь лекции в колледже, либо насмотрелась документального кино. В моей голове термины кажутся нелепыми, неуместными, но я хватаюсь за них, закрепляю в памяти. Зачем мне это надо? Зачем мне названия и предназначения всех этих безупречно красивых устройств, которые я годами оскверняла? Потому что я не заслуживаю их анонимности. Я хочу боли знания, я хочу познать их, а через них и себя, я хочу понимать, кто я такая. Может быть, этот докрасна раскаленный, стерилизованный слезами скальпель сможет вырезать из меня гниль.
Так проходят часы. Рассмотрев каждую страницу и вытащив из памяти каждый слог, который там скрывался, осторожно кладу книгу обратно Нике на кровать и выхожу на балкон, надеясь, что теплое солнце хоть как-то успокоит мою нравственную тошноту.
Опираюсь на поручень и рассматриваю узкие улочки города Иры. Ночью темный и безжизненный, сейчас он гудит, как Таймс-сквер. Интересно, чем они все занимаются? У нас в аэропорту тоже иногда собираются толпы, но на самом деле там ничего не происходит. Мы ничего не делаем, мы ждем, пока что-нибудь случится. Здесь же все утопает в пьянящем дурмане желаний. Мне вдруг хочется спуститься к ним, живым, смешаться с потной, одышливой толпой, задевать прохожих плечами, расталкивать всех на своем пути. Если на мои вопросы и есть ответы, то они сокрыты где-то там, под тяжелыми подошвами грязных ботинок.
Из комнаты до меня доносятся тихие голоса — девушки наконец-то проснулись. Возвращаюсь в дом и залезаю обратно под одеяло рядом с Ирой.
— Доброе утро, Л, — неуверенно говорит Ника. Кажется, ей все еще сложно разговаривать со мной как с человеком. Каждый раз, когда приходится таким образом подтверждать мое существование, она едва сдерживает смех. Раздражает, но можно понять.
Я диковина, к которой сразу не привыкнешь.
— Привет, — хрипит Ира, выглядывая из-за подушки.
У нее припухли глаза, а на голове вообще творится нечто невообразимое — такой растрепанной я ее еще ни разу не видела. Интересно, хорошо ли ей спалось и что снилось. Жаль, что я не могу заглянуть в ее сны с той же легкостью, с какой она навещает мои.
Ира перекатывается на бок и подпирает голову рукой. Прокашливается.
— Итак. Вот ты и здесь. Что теперь?
— Хочу... посмотреть город.
— Зачем? — Она испытующе смотрит на меня.
— Хочу... знать, как вы... живете. Живые.
Она поджимает губы.
— Слишком рискованно. Тебя могут заметить.
— Да ладно тебе, — вмешивается Ника. — Сюда-то она как-то добралась. Давай устроим экскурсию! Приведём ее в порядок, переоденем. Если даже Тед ее не раскусил, то и в город ей можно! Будет осторожно себя вести — ничего с ней не случится. Л,ты ведь будешь осторожна?
Киваю, не сводя глаз с Иры. Она некоторое время молчит. Наконец откидывается на спину и испускает вздох, который мы с Никой принимаем за согласие.
— Ура! — радуется Ника.
— Погоди радоваться. Л,сначала мы разберемся с твоим внешним видом. Если получится неубедительно, все отменяется. И если кто-нибудь на улице начнет на тебя пялиться, тоже. Согласна?
Киваю.
— Не кивай, говори словами.
— Согласна.
Взъерошенная, Ира вылезает из-под одеяла, забирается на кровать и начинает придирчиво меня рассматривать.
— Ладно, — говорит она. — Попробуем привести тебя в приличный вид.
Жаль, что моя жизнь не кино и о монтаже можно только мечтать. Было бы куда проще выдержать минутную нарезку под пошленький мотивчик, чем два изнурительных часа, которые они тратят, чтобы придать мне более-менее презентабельный вид. Мне моют и
расчесывают волосы. Истирают об мои зубы новую зубную щетку, но в лучшем случае моя улыбка потянет на англичанку-кофеманку. Пытаются переодеть меня во что-то неженственное из запасов Иры, но она такая худышка, что ее футболки и рубашки лопаются на мне, как на громадном качке. В конце концов они сдаются, и я сижу голая в ванной и жду, пока они постирают мой официальный наряд.
Решаю принять душ. Я давно позабыла чувство струящейся по телу воды и теперь смакую его как первый глоток вина, как первый поцелуй. Горячие струи смывают с меня месяцы, если не годы грязи и крови — частично моей, но в основном чужой. Вся эта дрянь стекает в водосток, в подземный мир, на тот свет — где ей и место. Из-под грязи проступает моя кожа — светло-серая, вся в порезах, царапинах и дырках от пуль, но чистая.
До сих пор я ни разу не видела своего тела.
Когда моя одежда высохла и Ира подлатала самые заметные дыры, я одеваюсь, наслаждаясь незнакомым чувством чистоты. Толстовка больше не липнет к телу. Джинсы больше не трут.
— Хоть кепку сними, — советует Нора. — Этот твой нарядец отстал от моды войн на десять.
— Нет, оставь! — с капризной улыбкой заявляет Ира. — Мне нравится кепка. Без неё ты совсем другая.
— Ира, ей только кепки не хватало. Забыла, как все пялились, когда мы начали носить кроссовки вместо ботинок?
Вот именно. Все и так знают, что мы не носим форму. Пока Л с нами, она может хоть в трениках и цилиндре щеголять, никто и слова не скажет.
— Тоже вариант, — улыбается Ника.
Итак, черная кепка восстановлена в правах. Ира помогает мне , причесывает и связывает волосы в пучок и надевает кепку. Ника тщательно обрызгивает меня мужским дезодорантом, ведь я больше смахиваю на мужчину.
— Фу, Ника, — фыркает Ира. — Ненавижу эту радость. Она ведь даже не воняет.
— Немножко воняет.
— Теперь.
— Пусть лучше пахнет химзаводом, а не трупом, логично? Заодно и собаки к ней не сунутся.
Потом они принимаются обсуждать, не надеть ли на меня солнечные очки, но в итоге решают, что мои неестественно серые глаза будут выглядеть менее подозрительно, чем любые попытки их скрыть.
— Не так это и заметно, — заявляет Ира. — Не играй ни с кем в гляделки — и все.
— Все будет нормально, — добавляет Ника. — Все равно здесь никто ни на кого особо не смотрит.
Завершающая деталь моей маскировки — грим. Сижу перед зеркалом, как голливудская актриса, готовящаяся к крупному плану, а они меня пудрят и румянят — раскрашивают мою черно-белую кожу. Наконец все закончено — и я в изумлении смотрю в зеркало.
Я живая.
Я красивая, молодая, счастливая, успешная, в самом расцвете сил, у меня только что закончилась деловая встреча, и я направляюсь в спортзал. Не выдерживаю и смеюсь. Смотрю на себя в зеркало, и вся нелепость происходящего выплескивается наружу.
Смех. Тоже в первый раз.
— Вот это да! — поражается Ника. Ира только хмыкает, склонив голову. — Да ты красавица! Ира, одолжи мне её! Только на сегодня!
— Заткнись ты, — смеется Ира и продолжает меня разглядывать. Трогает узкий желобок у меня на лбу, который когда-то оставил ее нож. — Это надо будет прикрыть. Извини, Л.— Наклеивает сверху пластырь и прижимает его рукой. — Вот так. — Снова отступает и смотрит на меня, как художник-перфекционист на новую картину — довольным, но критическим взглядом.
— Убе... дительно?
— Хм-м, — отвечает она.
Растягиваю губы в своем лучшем подобии обаятельной улыбки.
— Господи. Никогда больше так не делай.
— Веди себя естественно, — поддакивает Ника. — Представь себе, что ты в аэропорту, среди друзей. Если вы друг с другом дружите, конечно.
Вспоминаю тепло, которое прилило к моему лицу, когда Ира впервые назвала меня по имени — еще в аэропорту, над лотком тайской лапши и бутылкой пива.
— Вот, другое дело, — одобряет Ника.
Ира кивает и закрывает рот кулаком, как будто пытается сдержать какое-то очень сильное чувство. Головокружительную смесь восторга, гордости и любви.
— Чистота тебе идет, Л.
— Спасибо.
Она делает глубокий, решительный вдох.
— Ну хорошо. — Натягивает на свои длинные волосы вязаную шапочку и застегивает спортивную куртку. — Пошли смотреть, как изменились люди, с тех пор как ты с ними распрощалась.
В прежние времена, отправляясь на охоту, я нередко поднимала глаза на Стадион и представляла себе рай на земле. Стадион был для меня городом-утопией, населенным счастливыми, красивыми, ни в чем не нуждающимися людьми, я завидовала им, как могла, и оттого еще сильнее хотела их всех съесть. А теперь... кто бы мог подумать. Крыши из гофрированного железа, блестящие на солнце. Зудящие мошкарой загоны, переполненные беспокойным, накачанным гормонами скотом. Покрытое неотстирываемыми пятнами белье, белыми флагами хлопающее на проводах.
— Добро пожаловать в Город-Стадион! — раскинув руки, восклицает Ира. — Самое большое поселение людей на территории, ранее известной как Америка.
Зачем мы тут остались? — бормочут во мне голоса, пока Ира показывает достопримечательности. — Что такое город, зачем он нам нужен? Откажись от культуры, торговли, бизнеса и удовольствий — и что от него останется? Пустая. сеть безымянных улиц, населенных безымянными людьми?
— Нас в этой клетке больше двадцати тысяч, — рассказывает Ира, пока мы проталкиваемся к центральной площади.