Беру 2
У нас выпускной бал перед концом света.
— Привет, Ира, — говорю я, как будто только что пришла.
Поколебавшись, она заключает меня в объятия.
— Ты знаешь, я по тебе скучала, — говорит она в мою толстовку.
— Я... слышала.
Она отстраняется и смотрит мне в глаза — в ее взгляде сверкают дикие искорки.
— Слушай, Л... — говорит она. — А если я тебя поцелую, я тогда... ну... тоже превращусь?
Мысли скачут, как игла проигрывателя во время землетрясения. Насколько мне известно, властью превратить живого в мертвого, кроме, собственно, смерти, обладает только укус — насильственная передача крови и лимфы. Только так можно ускорить неизбежное. С другой стороны, что-то мне подсказывает, что на такой вопрос еще никому отвечать не приходилось.
— Вряд ли... — говорю. — Но...
Другой конец улицы вдруг освещается фонариком. Ночную тишину прерывают командные голоса двух патрульных.
— Черт, патруль, — шепчет Ира, затаскивая меня в дом. — Комендантский час, надо погасить свет. Пойдем.
Она взбегает вверх по ступенькам, я поднимаюсь за ней. В груди бурлит смесь облегчения и досады.
Дом Иры кажется нежилым. В кухне, в общей комнате, в коротких коридорах и на крутых лестницах голые, ничем не украшенные стены. Минимум мебели, да и та пластиковая, ряды флуоресцентных ламп злобно сияют на бежевый ковролин. Пустые комнаты и запах отчаяния — это место больше похоже на какой-то заброшенный офис, чем па жилой дом.
Проходя по комнатам, Ира выключает за собой свет. Когда мы добираемся до ее спальни, дом уже погружен во тьму. Здесь она тоже гасит верхний свет и оставляет только настольную лампу. Я делаю шаг внутрь и, медленно кружась на месте, жадно впитываю то, чем живет Ира.
Будь ее разум комнатой, именно так бы он и выглядел.
Стены выкрашены в разные цвета. Красная, белая, желтая, черная — и надо всем этим небесно-голубой потолок, увешанный игрушечными самолетиками. Каждая стена посвящена отдельной теме. Красная почти целиком покрыта билетами в кино и музыкальными афишами, выцветшими и пожелтевшими от старости. Белая вся в картинах — от пола, где висит ряд любительских акрилов, до самого потолка, где коллекцию венчают три великолепных холста: спящая девушка, которую вот-вот разорвут тигры, кошмарный Иисус на геометрическом кресте и сюрреалистический пейзаж с оплавившимися часами.
— Узнаешь? — спрашивает Ира, которую явно распирает от гордости. — Сальвадор Дали. Оригиналы, конечно.
Ника возвращается с балкона и смеется, глядя на меня, чуть ли не носом уткнувшегося в холсты.
— Неплохо, да? Мы с Сашей хотели подарить ей "Мону Лизу" на день рождения, потому что она тоже вечно так ухмыляется — вот опять, смотри! — но на своих двоих до Парижа далековато. Приходится обходиться местными выставками.
— У Ники дома целая стена увешана Пикассо, — добавляет Ира. — Если бы хоть кому-нибудь еще было дело до искусства, мы бы уже считались грабителями века.
Сажусь на корточки, чтобы поближе рассмотреть нижний ряд.
— Это Ира рисовала, — сообщает Ника. — Правда, здорово?
Ира раздраженно отводит глаза:
— Ника заставила меня их повесить.
Я внимательно рассматриваю картины, выискивая в неловких мазках секреты их создательницы. Два холста — яркие краски и истерзанная, неровная поверхность. Третья — неумелый портрет женщины со светлыми волосами. Смотрю на черную стену с ее единственным украшением — захватанным поляроидом той же женщины. плюс двадцать лет нелегкой жизни. Ира плюс двадцать лет неловкой жизни Заметив, куда я смотрю, Ира переглядывается с Никой.
— Это мама, — говорит она. — Ушла, когда мне было двенадцать лет. — Закашлявшись, Ира отворачивается к окну.
Кивая на неожиданно пустую желтую стену, вопросительно поднимаю брови.
Это... это стена надежд, — объясняет Ира с ноткой смущенной гордости и почти детской невинностью. — Я приготовила ее для того, что ждет меня в будущем.
— Нап... ример?
— Не знаю. Зависит от того, что случится. Надеюсь, что-нибудь хорошее.
Ира пожимает плечами, закрывая тему, и садиться на край кровати. Постукивает пальцами по колену и смотрит на меня. Ника садится рядом. Стульев нет, так что я опускаюсь на пол. Если тут и есть ковер, то его не видно под грудами мятой одежды.
— Ну что ж... Л, — нарушает молчание Ника. — Ты зомби. Как это — быть зомби?
— Я... э-э...
— Как это случилось? Когда ты превратилсась?
— Не... помню.
— Не вижу на тебе ни старых укусов, ни огнестрельных ран — ничего. Очевидно, ты умерла сама. Неужели рядом не нашлось охотников выжрать тебе мозг?
Пожимаю плечами.
— Сколько тебе лет?
Пожимаю плечами.
— На вид меньше двадцати , но может быть и больше — у тебя лицо такое. А почему ты не гниешь? Я даже запаха почти не чувствую.
— Я не... э-э...
— А функции организма у тебя все работают? Ведь нет, так? Я о чем — ты еще можешь... ну... это?
— Господи, Ника, — перебивает Ира и для пущей убедительности тычет ее локтем в бок. — Оставь её в покое. Она не на допрос пришла.
Смотрю на Иру с благодарностью.
— Но у меня тоже есть вопрос, — говорит она. — Как ты сюда попала? Там же охрана.
Пожимаю плечами:
— Вошла.
— А с охраной что?
— Притворилась... живой.
— И они тебя пустили? — не унимается она. — Тед тебя пустил?
— Он... отвлек... ся.
Ира хлопает себя по лбу:
— Вот это да. Это же... — Тут она замолкает, и на ее лице вдруг появляется недоверчивая улыбка. — Ты выглядишь... по-другому. Л, ты причесалась, что ли?
— Она под живого замаскировалась! — хохочет Ника. — Вот умора!
— Невероятно. Не понимаю, как тебе удалось. Никогда ни о чем таком и не слышала.
— Думаешь, она сойдет за живого? — говорит Ника. — Что будет, если вывести её на улицу, к людям?
Ира придирчиво меня разглядывает, как фотограф, которому навязывают толстую модель:
— Наверное... шанс есть.
Я ерзаю под их испытующими взглядами. Наконец Ира, тяжело вздохнув, встает.
— В общем, пока мы не знаем, что с тобой делать, придется тебе остаться тут как минимум до завтра. Пойду погрею рису. Ника, ты будешь?
— Нет, я утром приняла карбтеин, — отвечает она и с опаской косится на меня. — А ты, Л... не голодная?
Качаю головой:
— Нет, спасибо.
— Потому что я, например, понятия не имею, что нам делать с твоей диетой. То есть делать-то нечего, Ира говорила, что у тебя нет выбора, но все равно тут...
— Правда, — перебиваю я. — Все... нормально.
Она смотрит на меня с недоверием. Я знаю, какие картинки мелькают сейчас у нее перед глазами. Темная комната, залитая кровью. Ее друзья, умирающие на полу. Я, тянущая к Ире окровавленные руки. Даже если Ира и убедила ее, что я особенная, подозрительным взглядам удивляться не стоит.
Ника разглядывает меня еще несколько минут. Потом бросает это дело и принимается скручивать косяк.
Когда Ира возвращается с рисом, я с улыбкой беру ложку и кладу немного в рот. Как и все остальное, рис мало чем отличается на вкус от картона. Но все же мне удается его проглотить. Ира с Никой переглядываются.
— И как тебе? — интересуется Ира.
Корчу противную рожу.
— Все равно! Ты очень давно не ела— и все еще на ногах. Как думаешь, вдруг у тебя когда-нибудь получится совсем отказаться от живой еды?
Криво улыбаюсь:
— Наверное... шанс есть.
Ира улыбается до ушей. Отчасти ее смешит мой сарказм, отчасти она радуется скрытой за ним надежде. Я еще ни разу не видела ее такой счастливой, и от всей души надеюсь, что не ошиблась. Что это правда. Что я еще не научилась врать.
К часу ночи Ира с Никой начинают зевать. В общей комнате есть раскладные койки, но уходить туда никто не хочет. Этот ярко раскрашенный кубик — теплый бункер в ледяной пустоте Антарктиды. Ника ложится на кровать. Я и Ира — на пол. Примерно полчаса Ника пишет что-то в блокнот, потом щелкает лампой и вскоре уже похрапывает, как крошечная, грациозная бензопила. Мы с Ирой лежим под толстым одеялом на груде ее одежды, сваленной на жестком полу вместо матраса. Здесь все пропитано ее запахом. Я полностью окружена. Она сверху, и снизу, и рядом. Вся эта комната сделана из нее.
— Л, — шепчет Ира, глядя в потолок. Он весь изрисован и исписан люминесцентной краской.
— Что?
— Я ненавижу это место.
— Знаю.
— Давай сбежим куда-нибудь.
Я молчу и гляжу в потолок. Жаль, что я не могу прочитать, что там написано. Я представляю, что буквы — это звезды. Слова — созвездия.
— Куда... хочешь?
— Не знаю. Далеко. На какой-нибудь затерянный континент, где ничего такого не было. Где все живут в мире.
Я молчу.
— Саша дружил с одним бывшим летчиком... давай запустим твой самолет! Он будет как автофургон с крыльями! Мы куда угодно сможем полететь! — Ира поворачивается ко мне. — Что скажешь, Л? Хоть на край света!
Ее голос исполнен такого восторга, что у меня сводит скулы. Надеюсь, сейчас достаточно темно и она не видит моего мрачного взгляда. Я не знаю наверняка, но в последнее время, стоит мне выйти в город, я чувствую застывшую в воздухе мертвенную тишину, означающую, что время, когда от проблем можно было сбежать, кончилось навсегда. Нет больше ни отпусков, ни путешествий, ни курортов. Чума поглотила весь мир.
— Ты... сказала... — начинаю я, собирая волю в кулак, чтобы выразить сложную мысль. — Ты... сказала... что...
— Давай, — подбадривает Ира. — Ты прекрасно умеешь говорить.
— Ты... сказала... самолет... не целый... мир.
Ее улыбка меркнет.
— Я? Я такое говорила?
— Твой отец... бетонный... ящик... стены... ружья... Бежать... не лучше, чем... прятаться. Может, хуже.
Ира задумывается.
— Знаю, — отвечает наконец она, и мне становится стыдно, что я прервала полет ее фантазии. — Все я знаю. Я уже много лет так говорю: что надежда еще есть, что все еще можно изменить и все такое, и вообще. Просто... в последнее время верить становится все сложнее.
— Знаю, — эхом повторяю я, пытаясь скрыть трещины в моей искренности. — Но... сдаваться... нельзя.
Она просекает мой блеф. Ее голос мрачнеет.
— Откуда вдруг столько оптимизма? Что ты на самом деле думаешь?
Я молчу, но мои мысли для нее — газетная передовица, из тех, что постепенно уменьшающимся шрифтом сообщали о "Титанике", атомной бомбе и всех мировых войнах.
— Бежать некуда, да? — говорит она.
Едва заметно киваю.
— Весь мир. Неужели весь мир погиб? Весь захвачен?
— Да.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но... чувствую.
Она тяжело вздыхает и принимается рассматривать висящие под потолком игрушечные самолетики.
— И что нам теперь делать?
— Надо все... исправить.
— Что исправлять-то?
— Не знаю. Все.
Ира привстает на локте.
— О чем ты? — Она уже не пытается говорить тихо. Ника поворачивается на бок и прекращает храпеть. — Все исправить? И как ты предлагаешь это сделать? Будь добра, поделись, пожалуйста, если у тебя есть гениальный замысел. А то ведь я совсем об этом и не думала. В самом деле, не ломать же над этим голову каждую секунду, с тех пор как мама ушла? Как все исправить? Все так изломано. Люди умирают снова и снова, все страшнее и мучительнее. И что нам делать? Или ты знаешь причину этой чумы?
Я отвечаю не сразу:
— Нет.
Тогда что ты можешь сделать? Л, я правда хочу знать. Как мы можем "все исправить"?
Смотрю в потолок на мерцающие в космической дали созвездия слов, отпускаю разум парить в воображаемом пространстве. Вдруг две звезды начинают меняться. Они кружатся, фокусируются и, наконец, обретают безупречную четкость. Они становятся... буквами.
П
Р
— Пр...— шепчу я.
— Что?
— Пр...— повторяю. Это звук. Даже слог. Туманное созвездие превращается в слово.
— Что это? — спрашиваю я и показываю в потолок.
— Что "что"? Цитаты?
Встаю и очерчиваю рукой нужное предложение:
— Вот это.
— Это строчка из "Представь" Леннона.
— Какая?
— "Попробуй, это просто".
Я замираю, глядя в потолок, как отважная покорительница космоса. Потом опять ложусь, подложив руки под голову, широко раскрыв глаза. У меня нет ответов для Иры, но я чувствую, они существуют. Тусклые мерцающие точки в темной дали.
Тихие шаги. Грязь под ботинками. Ни взгляда в сторону. Странные мантры крутятся у меня в голове. Старые, дряхлые мантры из темных переулков. Куда ты идешь, Саша? Глупый ребенок. Безмозглый мальчишка. Куда? Каждый день вселенная становится все больше, темнее, холоднее. Замираю у черной двери. В этом железном доме живет девочка. Я ее люблю? Трудно сказать. Но кроме нее ничего не существует. Она — одинокое красное солнце в расширяющейся пустоте.
Я захожу в дом. Она сидит на лестнице, обняв колени. Прикладывает палец к губам.
— Папа, — шепчет она.
Смотрю наверх, в сторону комнаты генерала. Из сумерек доносится его голос:
— Вот и ты, Ира. Водная горка. Помнишь водную горку? Я десять ведер перетаскал, чтобы ты один раз съехала. Двадцать минут работы ради десяти секунд счастья. Стоило того? Я думал, что да. Мне нравилось смотреть на твое лицо, когда ты вылетала из трубы. Даже тогда ты была вылитая мать.
Ира тихо встает и направляется к выходу.
— Ты вся в нее, Ира. Вся в нее. От меня в тебе ничего нет. Как она могла?
Открываю дверь и пячусь наружу. Ира неслышными шагами выходит за мной.
— Как можно было быть такой слабой? — продолжает ее отец голосом до слез раскаленной стали. — Бросить нас одних?
Уходим молча. С неба моросит дождик, и мы стряхиваем его с волос, как собаки. Мы идем к полковнику Россо. Его жена открывает дверь, видит лицо Иры— и крепко ее обнимает. Наконец-то мы снова в тепле.
Россо сидит в гостиной, пьет кофе и читает книжку, явно побывавшую где-то в сырости, а потом рассохшуюся.
________________________________
Если есть недочеты сорi❤️🥴