ШАГ ВТОРОЙ беру.
Спотыкаясь, мертвые идут вперед, к Стадиону. Он занимает несколько кварталов, нависает надо всем вокруг — огромный памятник погибшей эпохе роскоши, миру расточительства, нужды и обманутых надежд. Уже второй день наш загробный отряд ковыляет вперед, как Керуаковы битники, не наскребшие даже на бензин. Они голодны. По пути между М и остальными происходит короткая немая ссора. Потом они останавливаются перекусить у старого заколоченного дома. Жду снаружи. Уже не помню, когда ела в последний раз, — но почему-то я абсолютно спокойна. Это спокойствие — равновесие голода и сытости. Крики людей, прятавшихся в доме, пронзают меня еще острее, чем в те дни, когда я участвовала в охоте. Хотя сейчас меня даже нет рядом. Я стою на улице, зажав уши руками, и жду, когда все закончится.
Когда они наконец выходят, М не поднимает на меня глаз. Он вытирает кровь с губ тыльной стороной ладони и с виноватым видом проходит мимо. Остальным еще далеко даже до М, но и в них уже что-то изменилось. Они не взяли ничего про запас. Они вытирают руки о штаны. Они идут в неловком молчании. Для начала неплохо.
Мы подошли к Стадиону так близко, что до нас доносится запах живых. Я снова прокручиваю в голове свой план. Честно говоря, план так себе. Он прост, как комикс, потому и должен сработать — никто еще такого не пробовал. Никому для такого раньше не хватало ясности мысли.
За несколько кварталов до ворот мы останавливаемся в заброшенном доме. Захожу в ванную и разглядываю себя в зеркале, как, наверное, бывший здешний жилец делал тысячи раз. Мысленно прохожу через всю суматошную утреннюю рутину, вживаюсь в роль. Будильник, душ, толстовка, завтрак. Хорошо ли я выгляжу? Достойное ли произвожу впечатление? Готова ли ко всему, что жизнь швырнет мне в лицо?
Я собираю волосы в пучок. Надеваю кепку. Поправляю цепочку.
— Готова, — говорю наконец остальным.
М внимательно меня изучает:
— Сойдет.
Мы выступаем к воротам.
Еще несколько кварталов, и запах живых становится почти нестерпимым. Стадион похож на огромную катушку Теслы, полную розовой, ароматной энергии жизни. Все замирают в благоговении. У некоторых течет слюна по подбородку. Если бы они не поели, тут бы наш непродуманный план и провалился.Не дойдя до ворот, мы сворачиваем в переулок и прячемся за грузовиком. Выглядываю за угол. У главных ворот Стадиона стоят четверо стражников с винтовками, до них меньше двух кварталов. Они угрюмы, переговариваются короткими фразами. Между собой они используют даже меньше слогов, чем мы.
Я смотрю на М.
— Спасибо. За помощь.
— Фигня, — говорит он.
— Не... умри.
— По... стараюсь. Готов? — Киваю. — Не забудь... ты... живая.
Я улыбаюсь. Еще раз поправляю кепку, делаю глубокий вдох — и бегу.
— Помогите! — кричу я, размахивая руками. — Помогите! Они... гонятся!
Изо всех сил сохраняя естественную осанку, я бегу к воротам. Мертвые во главе с М гонятся за мной, театрально постанывая.
Охранники реагируют машинально: поднимают и винтовки и открывают огонь по зомби. На землю падает рука. Нога. Один из безымянных девяти бойцов теряет голову и падает. Но в меня не стреляет никто. С упорством марафонца я бегу вперед и представляю себе Иру. Я бегу размеренным шагом, нормально, как живая, а значит, по их классификации, попадаю в категорию "людей". Из ворот появляются еще двое, но на меня они и не смотрят. Прищурившись, они целятся в моих преследователей и кричат:
— Давай сюда! Скорее!
У меня за спиной падают еще два зомби. Уже из-за ворот вижу, что М с остальными отступает. Стоит им повернуть, их походка меняется. Они прекращают хромать и бегут, как живые. Не так быстро, как я, не так красиво, но уверенно, целеустремленно. Охранники мешкают, стрельба прекращается.
— Что за нах?.. — бормочет один.
За воротами стоит человек с блокнотом на планшете. Пограничник. Я должен буду назвать свое имя и заполнить стопку заявок, а потом меня, скорее всего, все равно выставят. Милостью этого пограничника, регулярно выгоняющего на улицу беззащитных бродяг, район рядом с воротами давно превратился в кормушку для мертвецов.
Он подходит, листая блокнот и не поднимая на меня глаз.
— Едва ушла, да? Мне нужно будет...
— Тед! Иди сюда, посмотри!
Тед поднимает глаза и видит за открытыми воротами ошарашенных солдат. Бросает мне:
— Подожди здесь.
Он выбегает наружу и замирает рядом с охранниками, глядя вслед небывало бодрым зомби, бегущим, совсем как живые. Мне остается только представлять, что написано у них на лицах, когда внутри все бурлит, а земля с отвратительной очевидностью уходит из-под ног.
Пока обо мне не вспомнили, поворачиваюсь и бегу прочь. Залетаю в темный коридор и мчусь вперед, к свету на другом конце туннеля, даже не зная, где я — в родовом канале или на дороге в рай.
Что я натворила? Так или иначе, отступать некуда Укрытая полумраком красного вечернего неба, я вступаю в мир живых.
Спортивная арена, которую Ира зовет домом, непостижимо огромная. Наверное, это один из "суперстадионов", рассчитанный на два мероприятия одновременно и построенный еще в те времена, когда величайшим затруднением для большинства людей было куда пойти развлечься. Снаружи смотреть особо не на что — гигантский бетонный забор овальной формы, бетонный ковчег, который даже Господу не удалось спустить на воду. Но изнутри у Стадиона есть душа: здесь царит хаос, стремящийся к порядку, — как если бы бесконечные бразильские трущобы спроектировал архитектор-модернист.
Вместо трибун повсюду высятся миниатюрные небоскребы — шаткие башенки, маленькие, но высокие — максимум жилья на минимум площади. Стены собраны из мешанины вторсырья: одна башня внизу бетонная, но чем выше, тем более хлипкой она становится — бетон сменяется сталью, сталь — пластиком, а завершается все это девятым этажом, сбитым на соплях из подмоченной фанеры.
Кажется, большая часть зданий готова развалиться от малейшего ветерка, но их скрепляет жесткая сеть стальных канатов, тянущихся от башни к башне и накрепко соединяющих все домики в единую конструкцию. Надо всем этим нависают стены Стадиона, ощетинившиеся вырванными трубами, проводами и стержнями арматуры. Тусклые уличные фонари мерцают оранжевым, и Стадион — этот игрушечный город — задыхается в хаосе теней.
Стоит выйти из туннеля, в мои ноздри бьет сокрушительный запах жизни. Он повсюду — сладкий и до боли сильный, я как будто тону во флаконе с духами. Но даже в этом смоге я чувствую Иру. Ее запах выбивается из хаоса, зовет, как голос под водой.
Я иду на зов.
Улицы здесь не шире тротуаров снаружи — узкие дорожки, залитые асфальтом поверх искусственного газона. Местами газон пробивается наружу, как пронзительно-зеленый мох. Нигде нет ни названий улиц, ни указателей. Вместо имен президентов и названий деревьев — белые примитивные рисунки: яблоко, мяч, кошка, собака — будто иллюстрации из букваря. Грязь везде, она покрывает асфальт ровным слоем, а по углам скапливаются ошметки повседневной жизни — жестянки, окурки, использованные презервативы и гильзы.
Я очень стараюсь не глазеть по сторонам, как туристка, но мой взгляд приклеивается к каждой обочине, каждой крыше — им управляет что-то посильнее праздного любопытства. Я никогда здесь не была, но мной завладел призрак узнавания, ностальгии. Иду по улице, которая, видимо, называется "улица Глаза", и во мне просыпается память.
Здесь все началось. Сюда нас отправили, когда затопило берега. Когда полетели бомбы. Когда наши друзья умерли и восстали из мертвых беспощадными незнакомцами.
Это говорит не Саша. Это нестройный хор всех поглощенных мной жизней, собравшихся во мраке моего подсознания пропустить стаканчик и предаться воспоминаниям.
Флаг-авеню, изукрашенная цветами национального флага еще в те времена, когда нации существовали и их цвета имели значение. Улица Ружей, где они разбили первые военные лагеря и планировали военные действия против бессчетных врагов — и мертвых, и живых.
Держусь как можно ближе к стене, опустив голову. Если на пути попадается прохожий, до последнего смотрю прямо перед собой и только потом, чтобы не показаться странной, мельком встречаюсь с ним взглядом. Неловко киваем друг другу и расходимся.
Карточный домик цивилизации развалился чуть ли не сам по себе. Несколько слабых порывов ветра — и все. Равновесие разрушено, чары рассеялись. Законопослушные граждане обнаружили, что их сковывают лишь воображаемые границы. У них были нужды, средства и возможности — и они ими воспользовались. Стоило выключить свет — все прекратили притворяться.
Все, кого я до сих пор видел, одеты в плотные серые джинсы,влагооталкивающие куртки и заляпанные грязью рабочие ботинки. Из какого мира я явилась? Ускоряю шаг, отчаянно принюхиваясь к запаху Иры.
Остров-авеню. Здесь они обустроили площадь для всеобщих собраний, и здесь, как нам тогда казалось, "они" наконец стали "нами". Мы голосовали, выбирали себе лидеров — обаятельных, с белоснежными чубами и безупречно подвешенным языком — и совали им в руки все наши страхи и мечты, ведь у людей с таким крепким рукопожатием не может быть слабых рук. И нас всегда подводили. Иначе и быть не могло. Ведь они тоже были всего лишь людьми.
Сворачиваю с улицы Глаза к центру. Запах Иры становится все сильнее, но откуда он идет, до сих пор непонятно. Я все надеюсь на подсказку от несмолкающего хора в моей голове, но мои дела мало его интересуют.
С любопытством подхожу к нетипично крупной для Стадиона металлической постройке. Запах Иры все еще слаб, да мне и не следовало бы останавливаться, но здесь, в свете этих окон, мой внутренний хор корчится в незримых муках. Стоит прижать нос к стеклу — и он резко умолкает.
Большое, просторное помещение. Ряды белых металлических столов под флуоресцентными лампами. Десятки детей не старше десяти сидят за столами, каждый ряд занимается отдельным делом. Ряд чинит генераторы, ряд очищает бензин, ряд чистит винтовки, точит ножи, зашивает раны. В самом углу, вплотную к моему окну, ряд анатомирует трупы. Только это, конечно, не трупы. Девочка лет восьми с белокурыми хвостиками срезает плоть с лица "трупа", обнажая его кривую скелетную ухмылку. Он распахивает глаза, озирается, несколько раз дергает свои оковы — и устало расслабляется со скучающим видом. Смотрит в окно, встречается со мной взглядом — но тут девочка вырезает ему глаза.
Мы пытались создать прекрасный мир, — шепчут голоса. — Многие приняли конец света за возможность начать все заново, исправить ошибки истории, смягчить нескладный пубертат человечества современной мудростью. Но все случилось слишком быстро.
С другой стороны здания доносится шум драки — скрип ботинок о бетон, удары локтей о стены из чистового железа. Потом слабый, низкий стон. Иду в обход в поисках лучшей точки обзора.
Все, кто остался снаружи — люди, чудовища, — спали и видели, как украсть то немногое, что у нас есть, а внутри, в тесной коробочке бурлила наша собственная безумная мешанина культур и языков и несовместимых ценностей. Наш мир оказался слишком мал, чтобы в нем сосуществовать. Ни гармонии, ни согласия так и не наступило. И мы изменили свои цели.
В другом окне я вижу большое, плохо освещенное помещение — какой-то склад, заваленный разбитыми машинами и всякими прочими обломками, как будто нарочно разложенными так, чтобы имитировать городской пейзаж. Вокруг загона, собранного из отсеков бетонного забора и сетки-рабицы, толпятся подростки. Это похоже на "зону свободы слова", которые когда-то устанавливали, чтобы демонстранты не разбредались куда попало. Но сейчас в клетке не толпа диссидентов с транспарантами, а всего четверо — один мальчишка, с ног до головы одетый в полицейскую броню, и трое сильно покалеченных зомби.
Можно ли винить средневековых знахарей за их методы? За кровопускания, за пиявок, за дырки в черепах? Они нащупывали свой путь вслепую, добивались чуда без помощи науки — но ведь им грозила чума, и они должны были хоть что-то делать. А когда пришел наш черед, ничего не изменилось. Несмотря на все наши знания и технологии, наши лазерные скальпели и системы социального обеспечения, мы оказались такими же слепыми и безрассудными.
Мертвые на арене заморены голодом и едва держатся на ногах. Они, очевидно, понимают, что происходит, но давно потеряли даже тот контроль над собой, который у них оставался. Они бросаются на мальчишку. Тот поднимает ружье.
Снаружи все утонуло в крови, волны уже перехлестывали к нам — стены нужно было укрепить. Мы поняли, что ближе всего к объективной правде то, во что верит большинство, — и мы выбрали большинство и наплевали на остальных.
Шумное сопение у ног отвлекает меня от происходящего за окном. Смотрю вниз и вижу щенка немецкой овчарки. Он сосредоточенно принюхивается к моей штанине. Смотрит мне в глаза. Я смотрю на него. Щенок радостно пыхтит и начинает жевать мою икру.
— Трина, фу! — К нам подбегает маленький мальчик, оттаскивает щенка через дорогу за ошейник и загоняет в дом. — Фу, стыдно!
Трина упирается и с тоской оглядывается на меня.
— Извините! — кричит мальчишка с порога. Я машу ему рукой: ничего страшного.
Рядом с ним возникает девочка. Она тоже останавливается на пороге, выпячивает живот и принимается меня рассматривать. У нее большие, темные глаза и темные волосы, у мальчика — светлые кудряшки. Обоим лет по шесть.
— Вы маме не скажете? — спрашивает девочка. Качаю головой, сглатываю внезапно накатившие
эмоции. Чистые голоса, безупречная детская дикция...
— Вы знаете... Иру? — говорю я.
— Иру Лазутчиков? — переспрашивает мальчик.
— Иру Лазутчик...ову.
— Ира Лазутчикова очень хорошая. Она нам каждую среду читает.
— Сказки! — добавляет девочка.
Это имя мне не знакомо, но чье-то обрывочное воспоминание за него цепляется.
— Вы знаете... где она живет?
— На улице Ромашек, — говорит мальчик.
— Нет, на улице Цветов! Там цветок нарисован!
— Ромашка тоже цветок.
— Ой, да.
— Она на углу живет. Угол улицы Ромашек и Черт-авеню.
— Корова-авеню!
— Там не корова, а черт. У них у обоих рога есть.
— Ой.
— Спасибо, — говорю я и собираюсь уходить.
— А вы зомби, да? — застенчиво спрашивает девочка. Я замираю. Она ждет моего ответа, покачиваясь взад-вперед на подошвах ботинок.
— Ира ... так не думает.
С пятого этажа детям сердито кричат что-то насчет комендантского часа и чтобы они закрыли дверь и не разговаривали с незнакомцами, так что я машу им рукой и отправляюсь на угол Ромашек и Черта. Солнце уже заходит, небо ржавеет на глазах. Громкоговоритель вдалеке тараторит какую-то последовательность цифр, и большая часть окон погружается во тьму. Распускаю узел на галстуке и бегу вперед.
С каждым кварталом запах Иры все сильнее. Когда в овальном небе Стадиона загораются первые звезды, я поворачиваю за угол и замираю перед одиноким домиком, обшитым белым сайдингом. Большая часть домов тут, похоже, многоквартирные, но этот меньше и уже остальных. Он смущенно держится на расстоянии от своих набитых под завязку соседей. Четырехэтажный, максимум в две комнаты шириной, он похож на внебрачное дитя загородного дома и тюремной сторожевой вышки. Одно из окон третьего этажа выходит на балкон. На аскетичном фоне он кажется романтической нелепостью, пока я не замечаю установленные по углам снайперские винтовки.
Затаившись за ящиками во дворе, устеленном искусственным газоном, я прислушиваюсь к доносящимся сверху голосам. Закрываю глаза и наслаждаюсь, их нежными тембрами и терпкими ритмами. Я слышу Иру . Ира что-то обсуждает с другой девушкой, и их голоса полны джазовых вибраций и синкоп. Сама того не замечая, я пританцовываю под ноты их разговора.
Наконец они замолкают, и Ира выходит на балкон. Мы расстались всего день назад, но меня охватывает чувство воссоединения, такое сильное, будто я ждала его десятки лет. Ира опирается локтями на перила. Она босая и одета в одну черную футболку. Кажется, ей холодно.
— Вот я и снова дома, — говорит она, судя по всему, ни к кому не обращаясь. — Папа хлопнул меня по плечу, когда я вернулась. Натурально хлопнул, как будто он футбольный тренер какой-то. Сказал: "Рад тебя видеть", — и убежал на рабочую встречу. Какой он все-таки... правда, душкой он никогда не был, но... — Слышу щелчок, на некоторое время она замолкает. Еще один щелчок. — Пока я ему не позвонила, он считал, что я погибла, так? Поисковые отряды он посылал, конечно, но где это видано, чтобы после такого возвращались-то? Значит, я была для него... мертва. Может, я слишком много от него хочу, не знаю. Но вряд ли он проронил хотя бы слезинку. Не знаю, кто и как ему сообщил. Все равно. Наверное, они похлопали друг друга по плечу, сказали "крепись, солдат" и вернулись к работе. — Ира смотрит вниз, как будто видит землю насквозь до самого адского пекла в ядре. — Что с ними со всеми творится? — шепчет она так тихо, что я едва разбираю слова. — Может, они родились такими... дефектными? Или уже потом растеряли детали?
Некоторое время Ира молчит, но когда я уже готова выйти из укрытия, вдруг закрывает глаза и со смехом качает головой.
— С ума сойти... я скучаю по этому... Я скучаю по Л! Безумие... а впрочем, почему? Только потому что она... такая, какая есть? И вообще, "зомби" — дурацкое слово. Название для того, чего мы не понимаем. И что такого в имени? Если бы мы... Если бы можно было... — Она замолкает, подносит диктофон к лицу и угрюмо его разглядывает. — Какая все-таки хрень этот аудиодневник, — бурчит она. — Не мое. — И швыряет диктофон вниз. Отскочив, он падает мне под ноги. Подбираю, засовываю в карман рубашки и прижимаю к груди — уголки впиваются мне в кожу. Если я когда-нибудь вернусь к себе в "боинг", то положу сувенир рядом с тем местом, где сплю. Ира запрыгивает на поручень с потрепанным "молескином" в руках и замирает спиной ко мне.
Выхожу из тени.
— Ира, — шепчу я. Даже не вздрогнув, она медленно оборачивается. Ее лицо смягчается и, как снег весной, тает в улыбке.
— Боже мой, — почти смеется она и спрыгивает с перил. — Л! Ты здесь! Господи!
— Привет, — ухмыляюсь я.
— Что ты здесь делаешь?! — шепчет она, боясь ненароком повысить голос.
Я пожимаю плечами. Этим жестом легко злоупотребить, но и он бывает к месту. В таком неописуемом мире, как наш, ему причитается главная роль, в лексиконе.
— Пришла... навестить.
— Я должна была вернуться, помнишь? А ты должна была попрощаться.
— Не знаю... почему... ты говоришь... прощай... я говорю... привет.
Сначала она не знает, как реагировать, но потом ее дрожащие губы расплываются в нерешительной улыбке.
— Господи, какая же ты дурочка, Л, честное слово...
— Ира! — раздается вдруг голос из дома. — Иди сюда, хочу тебе кое-что показать.
— Сейчас, Ника, — отвечает Ира и смотрит на меня. — Ты с ума сошла! Тебя тут убьют. Нашим главным все равно, как ты изменилась, они и слушать тебя не станут, пристрелят — и все. Ты поняла?
Киваю:
— Да.
И лезу вверх по водосточной трубе.
—Л! Господи! Ты слышишь, что я тебе говорю?! Вскоре, взобравшись примерно на метр, я понимаю, что хоть и могу бегать, говорить и, кажется, даже влюбляться, карабканье по трубам все еще не мой конек. Срываюсь вниз и падаю на спину. Ира закрывает рот руками, но все равно не может сдержать смех.
— Эй, Лазутчикова! — снова зовет Ника. — Ты там что, с кем-то разговариваешь?
— Погоди минутку, ладно? Я делаю запись на диктофон.
Поднимаюсь и отряхиваюсь. Смотрю вверх на Иру. Она глядит на меня хмуро, прикусив нижнюю губу.
— Л,— говорит она жалобно. — Тебе нельзя...
Тут балконная дверь распахивается и появляется Ника. Она очень выросла, хотя кудри у нее все такие же густые и растрепанные, как у меня в видениях. До сих пор я видела ее только сидящей — окапывается, она очень высокая, чуть не на голову выше Иры . Ника тоже босая, в юбке камуфляжной расцветки. Я думала, они с Ирой одноклассницы, но теперь понимаю, что Ника старше — ей, наверное, лет двадцать пять.
— Что ты тут... — начинает она и вдруг видит меня. Ее брови ползут вверх. — Господи боже, это что, она?
Ира вздыхает:
— Ника, это Л. Л,это Ника.
У Ники такое лицо, как будто я снежный человек или, на худой конец, единорог.
— Э-э... приятно познакомиться... Л.
— Взаимно, — отвечаю я. Ника хлопает себя по губам, чтобы сдержать восторженный писк, и переводит взгляд с меня на Иру и обратно.
— Что нам делать? — спрашивает Ира, стараясь не обращать внимания на ее восторги. — Она только что пришла. Вот пытаюсь объяснить, что ее тут убьют.
— Для начала надо провести ее в дом, — отвечает Ника, не сводя с меня глаз.
— В дом? Ты с ума сошла?
— Да ладно тебе, твой папа еще пару дней не вернется. Тут безопаснее, чем на улице.
Ира задумывается.
— Ладно. Подожди, Л, я сейчас за тобой спущусь.
Обхожу дом и нервно жду у парадного входа. Она со стыдливой улыбкой открывает дверь. Я с пучком в кепке.