Беру 4
— Скоро станет так тесно, что мы схлопнемся. И останется от человечества огромная безмозглая амеба.
Почему мы не разъехались? Не поднялись в горы, не пустили корни там, где воздух прозрачнее и вода чище? Что нам нужно друг от друга, зачем мы остаемся в этом душном нагромождении тел?
Я стараюсь смотреть под ноги, не выделяться из толпы и не бросаться в глаза. Украдкой поглядываю на сторожевые вышки, водонапорные башни, новые здания, растущие буквально на глазах, все в искрах электросварки — но в основном смотрю на свои ноги. На асфальт. На грязь и собачье дерьмо, скрадывающие резкие углы улиц.
— Мы выращиваем меньше половины необходимого провианта, — сообщает Ира, когда мы проходим мимо садов — зеленой дымки зелени за ироничными стеклами парников. — Так что вся настоящая еда выдается скудным пайком, а когда его не хватает — догоняемся карбтеином.
Трое подростков в желтых комбинезонах тащат и тележку с апельсинами, и у одного я замечаю на щеке странные пятна, темные сухие вмятины, как на яблоке, как будто клетки просто взяли и усохли.
— О лекарствах я вообще не говорю — их каждый месяц уходит столько, что хватило бы набить целую аптеку. Разведкоманды едва успевают пополнять запасы. Рано или поздно у нас кончится последний пузырек прозака, и мы пойдем войной на соседей.
Или мы просто боялись? — недоумевают голоса. — Если страх правил нами в лучшие времена, разве справились бы мы с худшими? Конечно нет — мы окружили себя самым высоким забором, какой нашли. Нас становилось все больше. Нас наконец стало больше всех. И мы сделались сильнее всех, и мы выбрали величайших генералов и нашли больше всех оружия, думая, что этот максимализм как-то перекуется в счастье. Но это было бы слишком просто.
— Самое удивительное, — говорит Ника, с трудом разминувшись с чудовищно раздутым животом беременной женщины, — что всем, похоже, наплевать, сколько у нас проблем, они только и знают, что новых детишек стругать. Давайте, давайте населим мир нашими копиями, ведь раз когда-то повелось, значит, так и надо жить!
Ира бросает на Нику косой взгляд, хочет что-то сказать, но передумывает.
— И пусть мы скоро передохнем с голоду и нас похоронят под горой обкаканных пеленок, никому не хватает смелости и заикнуться, что сейчас не время плодиться и размножаться.
— Да, но... — неожиданно робко возражает Ира. — Тебе не кажется, что... Не знаю... Что в этом есть своя красота? Что мы продолжаем жить и расти вопреки даже тому, что наш мир давно умер? Что мы возрождаемся, сколько бы нас ни погибло?
— И чего такого красивого в этом твоем возрождении? Герпес тогда тоже красивый?
— Да хватит тебе притворяться, Ника, ты же любишь людей. Это Саша у нас был мизантропом.
Ника со смехом пожимает плечами.
— Дело не в поддержании популяции, а в сохранении знаний, передаче их другим поколениям. Только так нам не настанет конец. Эгоизм, конечно, но какой иначе смысл у наших жизней, раз они такие короткие?
— Наверное, — уступает Ника. — Все равно ничего другого нам после себя теперь не оставить.
Вот именно, все угасает. Говорят, в этом январе погасла пилилась последняя страна на земле.
— Правда? Какая?
— Не помню. Швеция, что ли.
— То есть политическая карта официально пуста. Какая тоска.
— Ну у тебя хоть какое-то культурное наследие есть. Твой папа был из Эфиопии, да?
— Да какая мне сейчас разница? Он свою родину не помнил, я там никогда не была, а теперь ее вообще не существует. Все, что у меня осталось, — темная кожа, и кому сейчас есть до этого дело? Через год-другой все равно все станем серыми, — говорит Ника и машет в мою сторону рукой.
Погуляв ещё немного по стадиону , набитому людьми которые только и смотрели в мою сторону странными взглядами , мы пошли обратной дорогой, мои мысли окутал туман и я будто погрузилась в сон.
—Л ты в порядке? — произнесла Ника.
Я сплю, опять.
В кабине мигают огоньки, радио щелкает голосами.
Л! Ответь! Что с тобой?
Лицо Саши застыло, в нем не осталось ни намека на веселье.
— Нам еще много дерьма предстоит разгрести. Ты права, хотеть перемен — это первый шаг. Но второй — это добиваться их. А то смотри, Все на свете проспишь! А ведь с тобой теперь моя девочка.
Слушай, я сейчас испугаюсь! Очнись!
— Я знаю, я ее не заслуживал, — продолжает Саша. Его тихий голос без труда заглушает все вокруг. — Она подарила мне все — а я что сделал? А я все просрал. Настала твоя очередь, Л. Береги ее. Она гораздо ранимее, чем кажется.
Очнись уже, придурок! Очнись немедленно, или я тебя пристрелю!
Киваю. Саша тоже кивает, затем поворачивается к окну, сложив руки на груди. Штурвал дергается, как ненормальный. Облака расступаются, мы мчимся к земле, прямо на Стадион. Вот и они, печально знаменитые Л и Ира,сидят на одеяле на промокшей от дождя крыше. Л поднимает глаза, видит нас, его глаза распахиваются все шире, а мы...
Мои глаза распахиваются. Я пытаюсь проморгаться, чтобы реальность пришла в фокус.
— Ты снова с нами? — спрашивает она. — Что это было?
Озираюсь и прокашливаюсь.
— Извини.Не знаю что на меня нашло.
— Странная ты. Пошли, не хочу здесь больше оставаться.
Она быстро шагает к дому. Мы с Никой направляемся за ней. Ника старается идти вровень и бросает на меня косые взгляды:
— Замечталась?
Киваю.
— Ты говорила сама с собой.
Молча смотрю на нее.
— Громкие слова говорила. Кажется, я разобрала "чудо".
Пожимаю плечами.
Не успели зайти за поворот улиц, я снова чувствую шевеление в животе. Ну вот, Л, началось. Готова?
— Черт возьми, — вполголоса бормочет Ира. Из-за угла прямо перед нами появляется генерал Гриджо, ее отец. В сопровождении еще двух военных офицеров он направляется прямо к нам. Их форма, впрочем, далека от традиционной. Они одеты в простые светло-серые рубашки и рабочие штаны — ни нашивок, ни погон, ничего. Карманы, пояса для инструментов и ламинированные бейджики. Крупнокалиберные пистолеты поблескивают в поясных кобурах.
— Спокойно, Л,— шепчет Ира. — Ничего не говори, притворись... что стесняешься.
— Ира! — неловко выкрикивает генерал с довольно большого расстояния.
— Привет, пап, — говорит Ира.
Генерал и его свита останавливаются перед нами. Он легонько сжимает ее плечо:
— Как дела?
— Нормально. Гуляла по стадиону.
У генерала сводит скулы, но он молчит. Смотрит на Нику, кивает ей, переводит взгляд на меня. Вглядывается повнимательнее. Достает рацию.
— Тед. Та девушка, которая вчера мимо тебя проскользнула. Молодая в черной кепке? Высокая, бледная?
— Пап, — вмешивается Джули.
Рация трещит в ответ. Генерал убирает ее и достает наручники.
— Вы задержаны за несанкционированный доступ на территорию Стадиона, — сообщает мне он. — Вас препроводят...
— Господи, пап! — не выдерживает Ира и отталкивает его от меня. — Да что с тобой такое? Она же не преступница какая-то, она из Купола Голдмэн! И по пути ее чуть не сожрали! Может, все-таки не надо на неё собак спускать?
— Кто она? — сурово спрашивает генерал.
Ира вклинивается между нами, как будто пытается заставить меня молчать.
— Ее зовут... Лора... Правильно, ты Лора? — Бросает на меня быстрый взгляд, я киваю. — Это новая девушка Ника. Я её сегодня вообще в первый раз вижу.
— Видели, какая модница? — жизнерадостно встревает Ника, хватая меня за локоть. — Я и не знала, что на свете остались девушки, которые умеют носить кепку.
Помешкав, генерал натянуто улыбается и делает удивлённое лицо , это понятно девушка встречается с девушкой, затем убирает наручники.
— Приятно познакомиться, Лора. Вы, наверное, в курсе, что если собираетесь задержаться у нас дольше чем на три дня, придется зарегистрироваться в иммиграционной службе.
Киваю, стараясь не встретиться с ним взглядом. Но его лицо так и притягивает. Тот неловкий совместный ужин, свидетельницей которого меня сделало видение, произошел пару лет назад, не раньше. Но сейчас генерал выглядит на десять лет старше. У него острые скулы. Зеленоватые вены просвечивают на лбу.
Один из офицеров откашливается.
— Я слышал про Сашу, мисс кабери. Мои соболезнования. Нам будет его очень не хватать.
Полковник Россо старше Гриджо, но сохранился гораздо лучше. Он невысокий и коренастый, с сильными руками и широченными плечами, нависающими над неизбежным стариковским брюшком. Волосы у него белые и пушистые, за толстыми очками — большие, влажные голубые глаза. Ира искренне улыбается ему:
— Спасибо, Рози. Мне тоже.
Их диалог почему-то звучит фальшиво, хотя ничего такого в нем нет. Как будто они плещутся на поверхности, когда под ними километры воды. Скорее всего, они уже успели все обсудить в куда менее формальной обстановке, подальше от официозного взгляда Гриджо.
— Мы понимаем, что вы расстроены, полковник Россо, — встревает тот. — Однако я буду очень благодарен, если вы не станете обращаться к моей дочери иначе как по ее настоящему имени, что бы она там про себя ни сочиняла.
Полковник выпрямляется:
— Прошу прощения, сэр. Не хотел вас задеть.
— Это же просто прозвище, — говорит Ника. — Мы с Ира всегда думали, что она скорее каберли, чем...
Под тяжелым взглядом Гриджо она замолкает. Генерал медленно поворачивается ко мне. Я избегаю его взгляда.
— Нам пора, — сообщает он вдруг. — Приятно познакомиться, Лора. Сегодня у меня весь вечер встречи, а утром отправляюсь в Голдмэн на переговоры о слиянии. Буду дома через несколько дней.
Ира кивает. Генерал со свитой уходят без лишних слов. Ира смотрит в землю, ее мысли витают далеко-далеко.
Первой не выдерживает Ника:
— Вот это стрем так стрем!
— Пошли в Сад, — говорит Ира. — Мне надо выпить.
Я все еще смотрю вслед ее отцу. Перед тем как исчезнуть за углом, он оборачивается, и у меня по коже бегут мурашки. О каком потопе говорил Саша? Что нас ждет — нежные очищающие волны? Или... Чувствую слабый толчок под ногами, как будто глубоко в земле гремят кости каждого погребенного в ней человека, расшатывая земную кору, взбалтывая магму.
Как выясняется, Сад не имеет никакого отношения к местному фермерскому хозяйству. Это единственный на весь Стадион бар, точнее, самое близкое его подобие, какому дозволено существовать в этом оплоте воздержания. Чтобы добраться ко входу на верхнем уровне Стадиона, нужно преодолеть эшеровскую полосу препятствий. Сначала мы поднимаемся на четвертый этаж шаткой башенки, жители которой бросают на нас из-за дверей неприветливые взгляды. Затем головокружительный переход в соседнее здание по шаткому мостику из арматурной сетки, натянутому между поддерживающими дома тросами. Внизу мальчишки задирают головы, пытаясь что-нибудь разглядеть у Ники под юбкой. Еще три этажа вверх — и наконец мы выходим на открытую всем ветрам террасу высоко над землей.
Из двери на другой стороне — широкой дубовой доски, украшенной деревом, нарисованным желтой краской, — доносится гул голосов.
Я неуклюже обгоняю Иру и открываю перед ней дверь. Она лишь качает головой. Ника смеется. Захожу за ними внутрь.
Народу битком, но атмосфера в Саду удручающе мрачная. Никто не кричит, не веселится, не выпрашивает ни у кого по пьяни телефончик. Несмотря на то что бар, очевидно, подпольный, спиртные напитки здесь не подают.
— Вот скажите, — говорит Ира, пока мы проталкиваемся через унылую толпу, — военные и строители, которые топят печали на дне графина с соком, — разве это не маразм? Хоть с собой принести можно, и то хорошо.
Сад — первое для меня место в этом городе, у которого есть хоть какое-то лицо. Все питейное снаряжение на месте — тут и бильярдные столы, и доски для дротиков, и плоский телевизор с футбольным матчем. Поначалу телевизор меня поражает: неужели развлечения до сих пор существуют? Кто-то, несмотря ни на что, тратит свое время на такую ерунду? Но вдруг на десятой минуте периода картинка переплывает одна в другую, как на кассете, — и на экране уже другая игра. Команды и счет поменялись на середине схватки. Пять минут спустя повторяется то же самое, смену игры знаменует лишь секундная заминка. Футбольные фанаты и внимания на это не обращают.
Пустыми глазами они смотрят эти урезанные, бесконечно зацикленные соревнования и потягивают сок из пивных кружек, как актеры исторической реконструкции.
Отвожу глаза — некоторые уже заметили, что я глазею. Но взгляд как будто сам возвращается. Картинка впечатывается в мозг. В голове проявляется мысль, как призрак на поляроидном снимке.
— Три грейпфрутовых, — говорит Ира бармену, и тот с едва заметным смущением принимается выжимать соки. Садимся у стойки, девушки начинают болтать о своем. Музыка их голосов заглушает бренчание музыкального автомата — но затем и она уходит на задний план. Я смотрю на телевизор. Я смотрю на людей. Их угловатые кости просвечивают сквозь мышцы. Чуть не рвут туго натянутую кожу. Я вижу их скелеты, и меня осеняет: это зародыши Костей. Это прообраз их извращенных, высохших умов.
Вселенная сжимается. Память, потенциал — все опивается до минимальных объемов, превращается в мельчайшие крупицы, пока и с них не облетает последняя частичка плоти. Центр черной дыры, бездна вечной неизменности — таков мир Костей, этих мертвоглазых паспортных фотографий, запечатленных в тот самый миг, когда они окончательно отказались от человечности. В тот беспросветный миг, когда они оторвали от себя последнее волоконце и зашвырнули его в пропасть. Теперь не осталось ничего. Ни мысли, ни чувства, ни прошлого, ни будущего. Ничего, кроме отчаянной нужды сохранить все как есть, как было всегда. У них нет выбора. Или вечный замкнутый круг — или погиб-путь во взрыве цвета и звука, исчезнуть в необъятности небес.
И вот мысль гудит в моей голове, шепотом бежит по нервам, как по телефонным проводам: а что, если столкнуть их с накатанного пути? Чуть пошатнув их устои, мы уже добились слепой ярости. Вдруг можно создать что-то настолько новое и невероятное, что они сломаются? Сдадутся? Рассыплются в прах и развеются по ветру?
— Л,— окликает Джули, ткнув меня в плечо, — ты где? Опять замечталась?
С улыбкой пожимаю плечами. Мой словарный запас снова меня подводит. Я должна как-то поделиться тем, что думаю, и чем скорее, тем лучше. Что делать, я пока и сама не знаю, но в одиночку у меня нет никаких шансов.
Бармен приносит наши соки. Мы с Никой с сомнением изучаем светло-желтое содержимое трех коктейльных стаканов. Ира, глядя на нас, ухмыляется:
— А помните, в детстве чистый грейпфрутовый сок считался напитком для самых крутых? Типа виски для детей.
— Ага, — смеется Ника
— За нашего новую подругу Лору. —Ира поднимает стакан. Приподнимаю свой, девушки об него чокаются. Пьем. Я не то чтобы чувствую вкус, но сок находит старые ранки во рту, укусы, о которых я и не помню, и жжется.
Ира требует повторить, и когда заказ приносят, вешает сумку на плечо и встает.
— Сейчас вернусь, — сообщает она и уносит стаканы в туалет.
— Что она... делает?
— Не знаю. Ворует наш сок?
Мы сидим в неловкой тишине — друзья друзей, — отсутствием Иры лишенные всего, что между нами было общего. Через пару минут Ника наклоняется ко мне:
— Ты поняла, почему она сказала, что ты моя девушка, да?
Дергаю плечом:
— Ага.
— Это ничего не значит, просто Ира хотела отвлечь от тебя внимание. Если бы она сказала, что ты ее девушка, или подруга, или просто знакомая, Гриджо бы из тебя последнюю жилу вытянул. И вообще, если бы он всерьез принялся тебя разглядывать... грим все-таки не идеальный.
— Я пони... маю.
Я смущенно рассматриваю барную стойку. На лице Ники появляется до странного нежная улыбка.
— Знаешь, ты немного похожа на Сашу. Замираю, снова чувствуя, как в горле закипает стыд.
— Не знаю чем. Ты, конечно, не такое трепло, но в тебе есть что-то... та же искра, что ли. Когда мы только познакомились, он был такой же.
Мой рот давно пора зашить. Честность еще ни разу не приносила мне ничего хорошего. Но больше я не могу молчать. Слова неудержимы, я будто не говорю, а чихаю.
— Я его убила. Съела... мозг.
Ника поджимает губы и кивает:
— Угу. Я так и думала.
Я теряюсь.
— Что?
— Я ничего не видела, но два и два сложить нетрудно. Это логично.
Я замираю, парализованный шоком.
— Ира... знает?
— Вряд ли. А если бы и знала, это бы ничего не изменило, — отвечает Ника, сочувственно коснувшись моей руки. — Ты можешь ей сказать, Л.Она тебя простит.
— Почему?
— Потому же, почему и я тебя прощаю.
— Почему?
— Потому что ты не виновата. Виновата чума.
Я жду продолжения. Она уставилась в телевизор, ее лицо осветилось бледной зеленью.
— Ира тебе не рассказывала, как Саша ей однажды изменил?
Нерешительно киваю.
— Ну вот... это он со мной.
Бросаю взгляд на дверь туалета, но Нике, похоже, нечего скрывать.
— Я тогда всего неделю здесь провела, — продолжает она. — С Ирой еще не познакомилась. Собственно, так мы и встретились. Я трахнула ее бой-френда, она меня возненавидела, прошло время, мы стали лучшими подругами. С ума сойти, да? — Она опрокидывает свой стакан, чтобы поймать ртом последние капельки, и отставляет его в сторону. — Понимаешь, мир дерьмо, конечно, но это еще не значит, что мы обязаны в нем купаться. Мои в хлам обкуренные родители бросили меня посреди трущоб, кишащих зомби, — мне было всего шестнадцать. Я несколько лет бродила одна, пока не нашла Стадион. У меня пальцев на руках не хватит, чтобы сосчитать, сколько раз я чуть не погибла. — Она поднимает левую руку и хвастается обрубком пальца, как невеста кольцом.
Смотрю ей в глаза, но ничего в них прочесть не могу. Неграмотная.
— И как это... масштабно? Я убила Сашу.
— Слушай, Л,— говорит она, отвешивая мне шутливый подзатыльник, — ты же зомби. Ты жертва чумы. Точнее, была ей, когда убила Сашу.И даже если ты изменилась — а я очень на это надеюсь, — раньше у тебя не было выбора. Это не преступление и не убийство. Это нечто совсем глубинное, неизбежное. Короче, мы с Ирой сечем, поняла? — Она стучит пальцем по виску. — Есть такая буддистская пословица. "Ни хвалы, ни вины — все так, как есть". Нам неинтересно искать виноватых, мы просто хотим найти лекарство.
Ира наконец возвращается из туалета и с заговорщическим видом ставит стаканы на стойку.
— Иногда и грейпфрут бывает слабоват, — заявляет она.
Ника пробует содержимое своего стакана и отворачивается, прикрыв рот.
— Вот... черт! Сколько ты туда бухнула? — спрашивает она, откашлявшись.
— Всего пару стопок водки, — с детской невинностью шепчет Ира. — Скажи спасибо нашей подруге Лоре и "Загробным Авиалиниям".
— Лора, зашибись!
Я качаю головой:
— Пожалуйста... хватит... звать...
— Ладно-ладно, больше никаких Лор. За что пьем? Ты решай, Л, выпивка-то твоя.
Держу стакан перед собой. Нюхаю и мысленно убеждаю себя, что я все еще целая, все еще человек, все еще могу чувствовать запахи помимо зловония смерти и потенциальной смерти. Цитрусовый аромат щиплет мои ноздри. Роскошные летние сады Флориды. Кажется, пошлее того тоста, который пришел мне в голову, не бывает. Ну и ладно.
— За... жизнь.
— Ты серьезно? — фыркает Ника.
Ира пожимает плечами:
— Пошлятина, конечно, ну и пусть.
Поднимает бокал и чокается со мной:
— За жизнь, миссис зомби.
— Лехаим! — кричит Ника и пьет до дна.
Ира пьет до дна.
Я пью до дна.
Водка ударяет в голову, как картечь. На этот раз об эффекте плацебо и думать смешно. Я чувствую, что напиток крепкий. Чувствую. Разве это возможно?
Ира набодяживает нам еще. Раз спиртное здесь под запретом, я предполагала, что девушки опьянеют так же быстро, как и я. Но теперь начинаю понимать, что, должно быть, заглянуть в магазин спиртного на вылазке — обычное дело. Пока я смакую свой второй стакан, наслаждаясь удивительным чувством, разлившимся по всему телу, они меня уже обогнали. Весь посторонний шум стихает, и я просто смотрю на Иру — центральный элемент моги размытой картины. Она беззаботно смеется, свободно откинув голову, смех льется из нее ручьем. Кажется, такой я ее еще не видела.
Они с Никой вспоминают что-то смешное. Ира поворачивается ко мне и что-то говорит — целится шуткой при помощи слов и ослепительной улыбки, — но я молчу. Просто смотрю на нее, опершись на барную стойку, и улыбаюсь.
Блаженство. Неужели это оно?
Допиваю и чувствую тяжесть внизу. Мне надо отлить. Мертвые не пьют, так что и мочиться нам обычно не приходится. Надеюсь, я еще помню, как это делается.
Иду в туалет и упираюсь лбом в стену над писсуаром. Расстегививаю ширинку и снимаю штаны и сажусььна унитаз — вот и он. Волшебный инструмент жизни и смерти и еб-ли-на-первой-свиданке-на-заднем-сиденье. Наконец — Ира, свернувшаяся рядом со мной в огромной кровати. Мне вспоминается ее тело в дурацком белье несочетаемых расцветок, ее дыхание у моих глаз, пока я рассматриваю каждую черточку на ее лице, гадая, какие загадки таятся в сияющем ядре каждой клетки ее тела.
Я иду в перед.Я просто ищу какой-нибудь тихий угол, куда можно забиться и собраться с мыслями. Я добираюсь до дома Иры. Скрючиваюсь у стены под символическим укрытием балкона и жду, а дождь барабанит по железной крыше.
Они бегут к двери. Ника накрыла голову джинсовой курткой, Ира натянула капюшон своей красной толстовки. Ника , не останавливаясь, забегает в дом. Ира замирает. Не знаю, заметила ли она меня или учуяла мой гнилостный запах, но что-то подсказывает ей заглянуть за дом. Там я. Я жмусь к стене, как побитая собачка. Она медленно подходит ко мне, замерзшая, руки в карманах. Опускается на корточки и смотрит на меня в окошко своего утянутого капюшона:
— У тебя все в порядке? Вру одним кивком.
Ира садится рядом на крошечный пятачок сухой земли, привалившись спиной к дому. Стаскивает капюшон и шапку, убирает назад волосы, налипшие на лицо, и надевает все обратно.
— Ты меня напугала. Исчезла — и даже не предупредила.
Смотрю на нее жалобно, ничего не говорю.
— Не хочешь рассказать, что произошло?
Качаю головой.