Беру 5
Еще минуту мы сидим в тишине. Потом она легонько касается моего колена. — А неплохо мы сегодня повеселились, да? Пусть кое-что и не совсем гладко прошло.
Киваю — улыбнуться мне не удается.
— Я до сих пор под градусом. А ты?
Качаю головой.
— Жаль. Это прикольно. — Ее улыбка сияет все ярче, глаза смотрят вдаль. — Знаешь, когда я в первый раз выпила, мне было всего восемь. Папа считал себя большим знатоком, так что когда он возвращался с очередной войны, мама устраивала дегустации вин. Они собирали друзей, доставали какую-нибудь редкую бутылочку — ну и напивались, конечно. А я сидела с ними, посередине дивана, потягивала разрешенные мне полбокала и смотрела, как взрослые становятся все глупее. Рози так уносило! Он с одного бокала в Санта-Клауса какого-то превращался. Однажды они с папой решили помериться силами на кофейном столике и в итоге разбили лампу. Здорово было.
Она принимается рисовать закорючки в грязи. Грустно улыбается своим мыслям.
— Знаешь, Л,не всегда все было так плохо. И папа бывал на высоте, и даже когда окончательно настал конец света, временами мы еще веселились. Ходили в семейные вылазки, собирали самые невероятные вина, какие только можно вообразить.
Тысячедолларовые бутылки "Дом Романе Конти" девяносто седьмого года на полу в заброшенном подвале. — Ира усмехается. — Когда-то папа пищал бы от восторга. Но когда мы сюда переехали, он свой энтузиазм уже... подрастерял, что ли. Но чего только мы не пили!
Я наблюдала, как она говорит. Ее челюсть шевелится, одно за другим слова льются с губ. Я не заслуживаю их — этих теплых, живых воспоминаний. Я нарисовала бы их на голой стене моей души, но, что бы я ни тронула кистью, краска осыпается вместе со штукатуркой.
— А потом мама сбежала, — продолжает Ира, разглядывая в грязи результат своих трудов. Она нарисовала дом. Простенький домик с дымом из трубы и солнцем, озаряющим крышу. — Папа думает, мама была пьяна, отсюда и сухой закон. Но я ее видела. Она была трезвой. Трезвее не бывает.
Ира все еще улыбается своим воспоминаниям, как будто они для нее приятные безделки, но улыбка стала холодной и безжизненной.
— Она зашла той ночью ко мне в комнату. Стояла на пороге и смотрела. Я притворилась спящей. Хотела вскочить и заорать: "Бу!" Но она вышла.
— Слушай, Л, — говорит она. — Если я тебя поцелую, я умру?
У нее твердый взгляд. Она почти трезва.
— Ты же говорила, что нет, правильно? Что я не заражусь? Потому что сейчас мне очень хочется тебя поцеловать. — Она переминается с ноги на ногу. — А даже если ты меня чем-то и заразишь, это не обязательно будет что-то плохое. Ты ведь теперь совсем другая, да? Ты не зомби. Ты... ты что-то новое.
Ее лицо очень близко к моему. Ее улыбка тает.
— Ну что, Л?
Я смотрю ей в глаза и тону в их ледяных волнах, как потерпевший крушение моряк, из последних сил цепляющийся за плот. Только у меня нет плота.
— Ира, — говорю я. — Надо... кое-что... тебе показать.
Она с любопытством склоняет голову набок:
— Что?
Встаю. Беру ее за руку и веду за собой. За исключением первобытной дроби дождя, кругом очень тихо. Ира напитывает водой грязь и пленкой растекается по асфальту, тени расплываются на ней глянцевыми черными чернилами. Я держусь узких улочек и неосвещенных дорог. Ира шагает чуть приотстав, с удивлением глядя на меня.
— Куда мы идем? — спрашивает она.
Замираю на перекрестке, листая атлас краденых воспоминаний, пытаюсь узнать местность, в которой никогда раньше не была.
— Почти... пришли.
Несколько осторожных взглядов из-за угла, несколько осторожных перебежек через перекрестки — и мы на месте. Перед нами пятиэтажный дом, высокий, узкий и серый, как и все дома в этом скелетном городе. Окна настороженно мерцают желтым и как будто смотрят на нас.
— Л,что это значит? — шепчет займи Ира, глядя на дом. — Это же...
Я тащу ее за собой на крыльцо, и мы останавливаемся под навесом. Дождь стучит по крыше, как военный барабанщик.
— Одолжи... шапку, — прошу я, не глядя на нее. Помедлив, она стягивает шапку и отдает мне.
Синяя шерсть с красной полосочкой по краю...
Эту шапку связала для Иры миссис Россо на ее семнадцатый день рождения. Саша считал, что в ней она похожа на эльфа, и стоило Ире ее надеть, разговаривал с ней только на языках профессора. Ира обзывала его задротом, Саша соглашался, но продолжал целовать ее в шею и...
Натянув шапку на глаза и опустив взгляд, как застенчивая девочка , я выстукиваю на двери медленный вальс. Она приоткрывается. С порога на нас смотрит женщина средних лет в тренировочных штанах. Лицо у нее одутловатое и в морщинах, под распухшими красными глазами мешки.
— Мисс Гриджо? — говорит она.
Ира бросает на меня быстрый взгляд.
— Здрасьте, миссис Грау. Э-э...
— Что вы делаете на улице в такое время? Ника с вами? Уже комендантский час.
— Я знаю, мы... мы немножко заплутали по дороге из Сада. Ника сегодня ночует у меня... Можно нам зайти на минутку? Мне нужно с ребятами поговорить.
Пока миссис Грау без особого интереса меня разглядывает, я не поднимаю глаз. Наконец она с раздраженным вздохом распахивает дверь.
— И не думайте, что я пущу вас переночевать. Тут вам не ночлежка, а сиротский дом, а подружка ваша, барышня, старовата, чтобы записываться в мои подопечные.
— Я знаю, знаю, извините, мы... — Она снова оглядывается на меня. — Мы на минутку.
Я больше не могу терпеть эти формальности. Проскальзываю в дом мимо хозяйки. С порога одной из спален на меня уставился маленький ребенок.
— Я кому сказала? — рявкает миссис Грау с суровым видом.
— Марш в постель!
Мальчик исчезает в тени. Я веду Иру вверх по лестнице.
Второй этаж точно такой же, как и первый, только тут рядами разложены матрасы, на которых спят дети постарше. Их очень много. Родители исчезают, поглощенные чумой, а новые сиротские дома возникают тут и там, как нефтеперерабатывающие заводы. По дороге к лестнице наверх мы переступаем через несколько спящих, и одна девочка вяло хватает Иру за лодыжку.
— Мне приснился плохой сон, — шепчет она.
— Ничего, малышка, — шепчет в ответ Ира. — Теперь все хорошо, ты в безопасности.
Девочка снова закрывает глаза. Мы поднимаемся выше.
На третьем этаже еще не спят. Подростки всех возрастов сидят за столами на раскладных стульях, пишут в тетради, листают учебники. Некоторые похрапывают на двухэтажных койках в тесных спальнях. Все двери, кроме одной, открыты. Несколько мальчишек постарше поднимают на нас удивленные взгляды:
— Ой, Ира. Здорово. Как дела? Держишься?
— Привет. Я... — Тут она замолкает, и многоточие в конце концов превращается в точку. Она косится на закрытую комнату. Смотрит на меня. Я за руку тащу ее внутрь и закрываю за нами дверь.
Здесь темно, единственное освещение — тускло-желтое сияние фонарей за окном. Из мебели только фанерный комод и костяк кровати, прямо на потолке над которой наклеено несколько фотографий Иры. Воздух затхлый. Тут гораздо холоднее, чем во всем остальном доме.
— Л, твою мать, — страшным, дрожащим голосом говорит Ира. — Что мы тут делаем?
Наконец я поднимаю на нее глаза. В тускло-желтых сумерках мы похожи на актеров выцветшей кинодрамы.
— Ира. Эта... теория... о том, что мы... едим мозг... — Ира отчаянно трясет головой. — Все правда.
Я смотрю в ее наполняющиеся слезами глаза, потом наконец опускаюсь на колени и открываю нижний ящик комода. Под горками старых марок, микроскопом, армией оловянных солдатиков лежит стопка бумаги, перевязанная красной бечевкой. Достаю ее и протягиваю Ире. Странным, удивительным образом мне кажется, что рукопись моя. Я как будто протянула ей собственное истекающее кровью сердце на тарелке. Я готова к тому, что сейчас она изорвет его на клочки.
Ира берет рукопись. Развязывает бечевку. Чуть не всхлипывая, целую минуту смотрит на первую страницу. Наконец вытирает глаза и прокашливается.
— "Красные зубы", — читает она вслух. — Саша Курмакаев. — Переводит взгляд ниже. — Посвящается Ире Каберне, последней, кто еще светится в ном мире.
Она опускает рукопись и ненадолго отворачивается, пытаясь скрыть, что у нее перехватило горло. Затем берет себя в руки и переворачивает страницу. Читает — и из-за слез проглядывает робкая улыбка.
— Вот это да, — говорит она, всхлипнув и вытерев нос рукой. — А ведь... это и правда... неплохо. Раньше он писал какую-то скучную, бесстрастную муру. А это... попсовато... но в хорошем смысле. Больше похоже на то, каким он был на самом деле. — Ира снова смотрит на обложку. — Начал меньше года назад. Я и не знала, что он не бросил. — Открывает последнюю страницу. — Не закончил. Все обрывается на середине предложения. "Врагов было больше, они были лучше вооружены, и смерть была неминуема, но он продолжал сражаться, потому что..."
Она проводит пальцем по бумаге, исследует ее на ощупь. Зарывается в нее лицом и вдыхает. Наконец закрывает глаза, складывает рукопись и завязывает бечевку. Поднимает взгляд на меня. Я выше ее почти на фут и тяжелее, наверное, фунтов на шестьдесят, но сейчас я чувствую себя крошечной, невесовой. Мои руки безвольно обвисли. Она может сбить меня с ног, раздавить одним-единственным словом.
Но Ира молчит. Она кладет рукопись обратно в ящик и закрывает его. Выпрямляется, вытирает лицо рукавом и обнимает меня, приложив ухо к груди.
— Тук-тук, — шепчет она. — Тук-тук. Тук-тук.
— Прости, — говорю я.
Не открывая глаз, не поднимая лица от моей толстовки, она отвечает:
— Я тебя прощаю.
Легонько касаюсь ее золотистых волос:
— Спасибо.
Эти три фразы, такие простые, примитивные, никогда еще не были такими совершенными. Такими верными своему исконному смыслу. Ее щека, прижатая к моей груди, шевелится — большая скуловая мышца растягивает ее губы в слабой улыбке.
Мы молча закрываем за собой дверь в комнату Саши Курмакаева и уходим. Спускаемся вниз по лестнице мимо взволнованных подростков, толкающихся детей, давно уснувших младенцев и выходим на улицу. Чувствую очередной пинок, но не в животе, а в груди — ближе к сердцу, чем к желудку. В голове раздается тихий голос.
Спасибо, — говорит Саша.
Было бы хорошо тут все и закончить. Отредактировать собственную жизнь. Замолчать на середине предложения, отложить все куда-нибудь в ящик комода, отдаться на волю амнезии и забыть обо всем, что произошло, происходит или вот-вот произойдет. Закрыть глаза и уснуть и видеть счастливые сны.
Но нет, "Л'' Никаких тебе блаженных сновидений. Они не для тебя. Или ты забыла? У тебя руки в крови. У тебя губы в крови. У тебя зубы в крови. Улыбнись, тебя снимают.
— Ира... — начинаю я, решившись признаться и в последнем своем грехе. — Я должна... сказать...
БУМ
Поле Стадиона залито галогеновым светом, за одно мгновение полночь превращается в полдень. Мне видны мельчайшие поры на лице Ира.
— Что за хрень? — ахает она, озираясь.
Пронзительный вой тревоги окончательно разбивает ночную тишину. На наших глазах загорается сохранившийся с предапокалиптических времен гигантский телеэкран. Он висит на тросах под открытой крышей, как скрижаль, спустившаяся с небес. На экране появляется грубо нарисованный мультик: квотербек бежит от кого-то, преследующего его с вытянутыми руками, видимо, от зомби. Мультик перемежается текстом — одним словом во весь экран. Думаю, там написано:
ТРЕВОГА
— Л,— в ужасе спрашивает Джули, — ты кого-то съела?
Смотрю на нее с отчаянием.
Не... не б... б... было в... вы... вы... бора, — заикаюсь я, в панике растеряв все свое умение говорит! — Он... оста... новил. Я... не... хотела.
Поджав губы, она пронзает меня взглядом, но затем трясет головой, будто избавляется от одной мысли, чтобы посвятить себя другой.
— Ладно. Тогда нам нужно в дом. Черт, Л. Забегаем в дом, она захлопывает дверь. Ника встречает нас на лестнице.
— Где вас носило? Что там происходит?
— Тревога, — отвечает Ира. — Зомби в Стадионе.
— Она, что ли?
В глазах Ники такое разочарование, что скулы сводит.
— И да и нет.
Вбегаем в комнату Иры и выключаем свет. Садимся на кучи одежды на полу и молчим. Сидим и прислушиваемся к звукам. К охранникам, которые бегают и кричат. К выстрелам. К нашему тяжелому дыханию.
— Не волнуйся, — шепчет Ира Нике. Но на самом деле ее слова предназначаются мне. — Много народу не пострадает. Слышишь выстрелы? Его, наверное, уже пристрелили.
— Значит, все нормально? — спрашивает Ника— С Л ничего не будет?
Ира мрачно смотрит на меня.
— Даже если допустить, что у кого-то был сердечный приступ, сама себя она бы не покусала. Так что очевидно, что в городе есть еще как минимум один зомби.
Ника переводит взгляд с Иры на меня. Мне кажется, что я краснею.
— Твоих рук дело? — спрашивает она, с трудом принуждая себя к беспристрастности.
— Не... хотела. Он... бы... убил.
Ника молчит. На ее лице ничего невозможно прочитать.
Смотрю ей в глаза и надеюсь, что она почувствует, какой жгучий стыд меня гложет.
— Мой последний, — говорю я, с трудом заставляя свой убогий язык шевелиться. — Зарекся. Поклялся... пасти небес.
Несколько невыносимых секунд спустя Ника кивает и говорит Ире:
— Надо ее отсюда вывести.
— На время тревоги все перекрыто. Ворота заперты и под охраной. Может, даже крышу закроют, если как следует перепугаются.
— Ну и что нам теперь делать?
Ира пожимает плечами. В ее исполнении этот жест выглядит нелепо, неправильно. Смотрит на меня и отвечает:
— Не знаю. Опять я ничего не знаю.
Ира и Ника не один час воюют со сном, пытаясь придумать, как меня спасти, но в конце концов сдаются и засыпают. Я лежу на куче штанов и таращусь на зеленовато-звездный потолок. Что пробуй, что не пробуй, мистер Леннон. Не так-то все просто.
Сейчас это кажется ерундой, тонкой серебристой каемкой вокруг огромного грозового облака, но, кажется, я учусь читать. Я смотрю на фосфоресцирующие созвездия, и буквы собираются в слова. Стыковать их в предложения пока трудно, но все равно. Крошечные символы склеиваются вместе и врываются смыслом, как мыльные пузыри, — и это наслаждение.
Ползут часы. Уже давно за полночь, но снаружи светло, как в полдень. Галогенные прожекторы таранят дом своим белым светом, пробиваются в щели между шторами. Мои уши вбирают в себя все, что происходит вокруг. Девушки тихо дышат. Ворочаются во сне. Потом, где-то в четыре утра, звонит телефон.
Ира просыпается и приподнимается на локте. Откуда-то из другой комнаты снова раздается звонок. Она откидывает одеяло и встает. Странно видеть ее с такого ракурса — Ира, такая маленькая, впервые возвышается надо мной. Теперь она защищает меня. Одна ошибка, одно секундное помутнение моего новообретенного рассудка — и все полетит в тартарары. Какая же это чудовищная ответственность — руководствоваться моралью.
Телефон звонит и звонит. Ира выходит из спальни, я топаю за ней. Каждый мой шаг эхом разносится по пустому дому.
Заходим в комнату, оборудованную под кабинет. Рабочий стол завален бумагами и чертежами, а к стенам прикручены телефоны всех сортов — каждым из своей эпохи.
— Телефонную систему перенастроили. Она теперь больше похожа на интерком. В самые важные места у нас прямые линии.
Под каждым телефоном закреплена табличка с названием. Привет, меня зовут:
САДЫ
КУХНИ
СКЛАД
ГАРАЖ
АРСЕНАЛ
КОРИДОР-2
КУПОЛ голдмэн
АРЕНА
ПОЛЕ ЛЕМАН
И так далее.
Звенит зеленый пыльный дисковый аппарат с подписью ГОРОД.
Ира смотрит на телефон. Смотрит на меня.
— Странно. Эта линия из заброшенных районов. Ей сто лет никто не пользовался, у нас у всех рации.
Телефон упорно продолжает надрываться. Удивительно, как Ника до сих пор спит.
Ира нерешительно поднимает трубку и прикладывает к уху.
— Алло? — Пауза. — Что? Не понимаю... — Она сосредоточенно хмурит лоб. Вдруг ее брови ползут вверх. — А. — Она сердито щурится. — Ты. Да, это Ира, что ты... — Пауза.
— Ладно. Да, она здесь. — Она протягивает мне трубку. — Это тебя.
Недоверчиво смотрю на телефон:
— Что?
— Твой приятель. Тот жирный ублюдок из аэропорта.
Хватаю трубку. Прикладываю динамиком ко рту. Ира качает головой и помогает перевернуть ее как надо. В полном остолбенении выдыхаю в трубку:
— М?
В ухе рокочет его низкий голос:
— Эй... Казанова!
— Что... Где ты?
— В... городе. Не знал... что будет... с теле... фоном. Попробовал. Ты как?
— Нормально... но заперта. Стадион... Тревога.
— Жопа.
— Что... происходит? У вас там?
Секунду он молчит.
— Л.Мертвые... приходят. Еще. Из... аэропорта. Из других... мест. Нас много.
Я не отвечаю. Рука с трубкой постепенно опускается. Ира смотрит на меня, ничего не понимая.
— Алло? — говорит М.
— Извини. Я здесь.
— Ну... и мы здесь. Все. Что теперь? Что нам... делать?
Опускаю трубку на плечо и смотрю на стену, в пустоту. Смотрю на бумаги, разбросанные по столу генерала Гриджо. Все его планы для меня — галиматья. Все это, конечно, важно — провиант, строительство, распределение вооружения, тактические боевые задачи. Он пытается сохранить всем жизнь, и это хорошо. Это фундамент. Но, как уже сказала Ира, должно быть и что-то большее. Земля под фундаментом. Без которой все будет рушиться снова и снова, сколько бы кирпичей он ни положил. Вот что мне важно. Земля под кирпичами.
— Что происходит? — не выдерживает Ира. — Что он говорит?
Я смотрю в ее взволнованное лицо, и чувствую судорогу в животе, и слышу молодой, взволнованный голос.
Началось, мертвячка. Вы с Ирой запустили машину, и теперь она движется сама по себе. Античума! Вирус жизни! Ты хоть сама-то понимаешь, образина ты тупая? Она в тебе! Его надо разносить. Ты должна выбираться из этих стен.
Я отворачиваю трубку от уха, чтобы и Ира могла послушать. Она прислоняется к ней ухом.
— М.
— Чего?
— Скажи Ире.
— Что?
— Скажи Ире... что... происходит.
Пауза.
— Меняемся. Нас много... таких. Как Л.
Ира смотрит на меня, и я почти слышу, как у нее поднимаются волоски на шее.
— Так ты что, не одна такая? — говорит она, отодвинувшись от трубки. — Вы... оживаете? — Она похожа на маленькую девочку, высунувшую голову из бомбоубежища после того, как провела всю жизнь во тьме. Ее голос, тихий и нерешительный, чуть не дрожит полупридушенной надеждой. — Что же это... чума проходит?
Я киваю.
— Мы — лекарство.
— Но как?
— Не знаю. Но надо... продолжать. Там. Где М. Снаружи.
Ее восторг тут же угасает.
— То есть нам надо уйти.
Я киваю.
— Обоим.
— Обоим, — подтверждает М голосом подслушииающей мамаши. — Ира... часть... лекарства.
— То есть вы хотите, чтобы я, — говорит она, глядя на меня с явным сомнением, — субтильная живая девчонка, сбежала в дикие городские джунгли с бандой зомби?
Киваю.
— Ты хоть понимаешь, какое это безумие?
Киваю.
Некоторое время она молчит, глядя в пол.
— Ты уверена, что сможешь меня защитить? Когда мы останемся с ними одни.
Неизлечимая честность побуждает меня задуматься. Ира хмурится.
— Да! — отчаянно вмешивается М
— Может! Я... помогу.
Я поспешно киваю:
— М поможет. Остальные... помогут. Да и тебе... палец в рот...
Она небрежно дергает плечом:
— Знаю. Я хотела послушать, что ты скажешь.
— Так ты?..
— Я иду с тобой.
— Уверена?
Ее жесткий взгляд направлен куда-то вдаль.
— Мне пришлось похоронить пустое мамино платье. Я очень давно этого ждала.
Киваю. Вздыхаю.
— С вашим планом только одна проблема, — продолжает Ира. — Ты, кажется, не учитываешь, что вчера кого-то покусала, так что Стадион будет запечатан, пока тебя не найдут и не уничтожат.
— Нам... напасть? Вытащить... вас?
Прижимаю трубку к уху:
— Нет.
— Армия... есть. Где... война?
— Не знаю. Не здесь. Здесь... люди.
— Ну и?..
Смотрю на Иру. Она потирает лоб, уставившись в пол.
— Ждите, — говорю я в трубку.
— Ждать?
— Еще... немного. Мы... придумаем... что-нибудь.
— До того... как... тебя... того?
— Надеюсь.
Долгая, растерянная тишина. Потом:
— Давай... скорее.
Мы с Ирой еще долго не спим. Сидим на холодном полу гостиной и молчим. В конце концов мои глаза закрываются, и в этой странной тишине, в мои, возможно, последние часы на земле, мой разум рождает сон. Яркий, ясный, живой, полноцветный — он раскрывается передо мной, как роза в замедленной съемке на сверкающем черном фоне.
В этом — моем — сне я плыву по реке на отломанном киле моего самолета. Лежу на спине в синеве ночи и смотрю, как надо мной дрейфуют звезды. Этой реки нет на картах даже сейчас, в век спутников. Не знаю, куда вода несет меня. Ночной воздух тихий и теплый. Со мной только две вещи — коробочка тайской лапши и рукопись Саши.Толстая. Древняя. Переплетенная в кожу. Открываю ее на середине. Обрывок предложения на каком-то незнакомом языке, а дальше пустота. Толстая книга чистых страниц — белых, ждущих. Закрываю ее и опукаю голову на холодную сталь. Острый, сладкий запах тайской лапши щекочет ноздри. Река становится те шире, ее течение убыстряется.
Я слышу рев водопада.
— Л.
Открываю глаза и поднимаюсь. Ира сидит рядом, скрестив ноги, и наблюдает за мной в мрачном изумлении.
— Хорошо выспалась?
— Не... уверена, — бормочу я, потирая глаза.
— А решение нашей маленькой проблемки тебе, случайно, не приснилось?
Качаю головой.
— Вот и мне тоже. — Бросив взгляд на стенные часы, она горестно поджимает губы. — Мне через пару часов надо быть в клубе, я там читаю книжки детям. Дэвид и Мэри всегда плачут, если я не прихожу.
— Что ты... им читаешь?
Она смотрит в окно на город, где каждая трещинка, каждый изъян до сих пор залит слепящим светом прожекторов.
— Пытаюсь увлечь их "Рэдволлом". Думала, все эти песни-пляски и отважные мыши-воины хоть немножко отвлекут их от того кошмара, в котором мы живем. А Мэри все требует книжек про зомби. Я объясняю, что мне разрешают читать только художественную литературу, но... — Заметив выражение моего лица, она умолкает.
— Ты чего? Все в порядке?
________________________________
Если есть ошибки в именах , сори🥴🥱 Бессонница.