Цветок, подаренный тобой.

„Можно забыть того, с кем смеялся, но никогда не забыть того, с кем вместе плакал."

Халил Джебран.

Я спешила домой, зная, что сестра вернулась и они с мамой могут заподозрить неладное из-за моего долгого отсутствия. Сердце колотилось с каждым шагом в сторону дома, тяжесть корзин тянуло вниз, отчего хотелось упасть от бессилия. Как мне было плохо знал только Всевышний, и что я чувствовала в те секунды было ведомо только Ему. Как только я завернула к дому, встретилась лицом к лицу с Дильназ, которая поджидала меня рядом с воротами.
— Где ты была? — в её взгляда читалась неописуемая злость.
— Я собирала яблоки, — корзины в руках были единственным доказательством моих слов.
Она молча приближалась ко мне, не переставая смотреть разъярёнными глазами. Спустя секунду, замахнувшись, Дильназ дала мне звонкую пощечину.
— Шармута! Позор тебе! Позор! — закричала она, больно взяв меня за волосы. От такого удара я не удержалась и упала на землю. Сил уже не было даже на то, чтобы подняться. Внутри меня пылал огонь и постепенно сжигал все чувства и эмоции. Оставалось лишь безразличие, и оно же меня угнетало. Боль от удара не стояло даже рядом с той болью, которую я ощутила несколько минут назад, оставив свою любовь среди яблонь. Дильназ схватила меня за локоть и больно притянула к себе.
— Ты думаешь, что одна такая умная? Разводила нас всё это время, надеясь, что никто не узнает? — её хватка с каждой секундой становилась больнее.
— Дильназ, отпусти мою руку, — обессиленно попросила я.
Слеза скатилась по щеке. Я так просто оказалась раскрыта и буду так просто предана смерти. Но за что? За чувства, которые впервые сделали меня счастливой?
— Я посмотрю на тебя, когда отцу станет известно! Он убьёт тебя! — угрожала Дильназ, не отпуская мой локоть.
— Оставь меня! — закричала я, наконец вырвав свою руку.
Дильназ шокированно замерла.
— Расскажешь им? Давай же, вперёд!
— Какая же ты глупая, бездарная, бестолковая, — Дильназ начала перечислять, как я резко остановила её.
— Хватит! — страх куда-то исчез, словно я никогда не умела бояться, — Сколько ещё мне выслушивать твоих унижении?
— Ты сейчас об унижениях говоришь, Гюльбахар, когда сама же себя опустила? — сестра краснела от злости, — Ты опозорила нас всех, тайно общаясь с тем мужчиной!
Её возглас был настолько громким, что я боялась, вдруг сейчас сюда сойдутся соседи. Тогда о моих интересных приключениях будет известно не только моей семье, но и всей деревне.
— Только Аллах знает, чем вы занимались при каждых ваших встречах, — Дильназ острила секунда за секундой.
— Клянусь тебе, ничего такого не было, — насторожилась я, — Мы просто с ним виделись.
— Для чего, Гюльбахар? Почему тебе на месте не сиделось?
Ухватившись двумя руками за голову, Дильназ начала плакать, сев на землю.
— Как ты не понимаешь, что натворила.
Сейчас нам было плевать, что мы находимся на улице и так ярко кричим друг на друга. В эти мгновенья ты будто забываешь, что такое страх.
— Дильназ, — я присела рядом, — Я знаю, что поступила неправильно и за это меня ждёт наказание, но всё не так просто.
Мои слова заставили её озадаченно посмотреть на меня.
— Я влюбилась, — оказывается, что признания не так уж и просты.
Дильназ молчала. Ни один мускул на её лице не пошевелился, она не выдала никаких эмоции.
— Самое ужасное, что я не могу забыть его.
— Какая же ты глупая, — коротко бросила она прежде чем встать.
В её глазах не читалось сочувствие, она безэмоционально посмотрела в даль и ничего больше не сказала.
— Ты ведь расскажешь им, не так ли? — мой вопрос вызывал у сестры смешок.
— А ты ждёшь, что я закрою на это глаза?
— Можешь говорить, — сухо произнесла я, — Мы с ним больше не увидимся, потому я ничего не теряю.
Дильназ удивлённо подняла бровь.
— Неужели он бросил тебя?
— Не он, а я, — перед глазами вновь образ моего Мустафы, — Это я настояла на том, что мы должны расстаться, пока не поздно. Из этой любви все равно ничего не выйдет.
На мои слова сестра лишь иронично усмехнулась, сделав вид, что ничем не удивлена.
— Я не расскажу отцу об этом, — она продолжала смотреть вдаль, игнорируя меня, — Но маме ты расскажешь сама.
— Дильназ...
— Сейчас же пойдешь и признаешься!
Я понимала, что сегодня мне стоит признаться матери и я готова на любой исход, пусть даже на самый печальный. Нет смысла чего-то бояться: я потеряла вкус жизни и теперь другие потери не так страшны.
— Мне стыдно за тебя, Гюльбахар, — было видно, насколько она разочарована мной, — Я доверяла тебе больше, чем кому-либо, но ты даже доверие не смогла сохранить.
Я опустила голову.
— Ты без стыда и совести позволила себе влюбиться в мужчину и сама же дала ему надежду на будущее, — Дильназ хоть и говорила спокойно, но в её голосе читалась обида.
— Может мама и простит тебя, но я никогда этого не забуду, — выдав эти громкие слова, она шагнула в сторону дома, оставив меня у калитки в раздумьях.
Войдя в дом, мы с Дильназ прошли в сторону кухни, где вовсю хозяйничала мама, напевая народную песню.
— Наконец ты пришла, Гюльбахар, — она с улыбкой обернулась. Как жаль, что её радость не передалась и нам в тот миг.
Она испуганно метнула взгляд в сторону Дильназ, а потом и на меня.
— Что с вами? Почему на вас лица нет?
— Мама, — Дильназ издала голос, готовясь начать.
К счастью, дома была только мама. Отца к нашему приходу ещё не было, хотя что это могло изменить? В любом случае и он узнает правду.
— Гюльбахар должна тебе кое-что сказать, — такой ход от сестры я ждать никак не могла. Неужели этим она хочет остаться невинной и перекидывает всю ответственность на меня?
— Почему у тебя красные глаза, Гюльбахар? Ты плакала? — мама заботливо приподняла мой подбородок, заставив посмотреть на себя.
— Мне нужно сказать тебе кое-что.
Руки невольно тряслись, а мысли, что вот-вот расскажу правду нагнетал больший страх.
— Я слушаю, — мама взяла мои руки в свои теплые ладони и в ожидании смотрела прямо в глаза.
Дильназ в этот момент стояла позади меня, контролируя каждое мое движение. Наверное, сестра боялась, что я струшу и не расскажу матери о своём последнем увлечении.
— Прости меня пожалуйста, — слёзы предательски покатились градом, не давая мне начать.
— Дильназ, что происходит? — не на шутку спохватилась мама.
Дильназ, кажется, поняла, что ждать нет смысла, ведь по итогу я тяну время, а тем самым удлиняю момент. Ей хотелось побыстрее закончить с этим и выставить меня в грязи.
— Даже рассказать не можешь, — недовольно буркнула она, — Мама, я сегодня увидела Гюльбахар в поле. Она была не одна, с ней был мужчина.
— Какой мужчина?
Лицо мамы изменилось, приняв удивление.
— Тот турок, который недавно приходил свататься к ней.
Мама резко отпрянула, убрав руки. Слова Дильназ заставили её разочарованно отстраниться.
— Гюльбахар, это правда?
— Умми...
Она жестом показала мне "стоп". Мама всегда так делала, когда не хотела слышать что-то.
— Я спрашиваю тебя, это правда? — повторила она.
Ещё несколько секунд я просто смотрела на маму и боялась произнести звука.
— Да.
Как я и ожидала, я получила звонкую пощечину. Впервые она ударила меня. Впервые я ощутила боль от рук матери, но осознавала свою вину.
— Позорище, — проговорила мама.
Дильназ наблюдала за этой сценой и ещё больше кипела от злости. Сейчас объектом их гнева была я. Они обе злились на меня и готовы были разорвать в клочья.
— Как ты могла так поступить со мной, Гюльбахар? — не успокаивалась моя Умми.
Еле стоя на ногах, я заплакала. У меня не было сил даже слово вымолвить.
— Ты опозорила нашу семью!
— Мама, — попыталась я что-то сказать, но снова получила удар в щёку.
Я не узнавала сейчас свою маму, она превратилась в кого-то другого. Жестокость затуманила её разум и сердце.
— Не произноси этого слова! Я не хочу больше видеть тебя! — казалось, её крики были слышны во всём Йезде. Такую я видела её впервые, и ещё больше боялась, что будет дальше.
Мама металась из стороны в сторону, держась за голову, как ещё несколько минут назад делала Дильназ.
— Разве я воспитала тебя такой? Разве я была плохой матерью?
Для моей мамы такое было самым большим позором, и не потому, что она боялась реакции отца, ей были противны девушки, которые забывали о гордости и чести.
— Так вот о чём ты хотела поговорить со мной, — осознала она, вспомнив мою недавнюю просьбу.
Мама тряслась с головы до ног и с таким же состоянием села на стул, пытаясь держаться, чтобы не упасть.
— И та записка тоже была от него? — спокойно спросила она.
Я лишь кивнула.
— Какой стыд, какой позор.
Дильназ явно всё поняла ещё в тот момент, когда они нашли записку. Поэтому сейчас в её взгляде не было никакого удивления.
— А ты что молчишь? — обратилась теперь она к Дильназ.
Та непонимающе взглянула на неё.
— Ты ведь её прикрывала, помогала небось за моей спиной?
Обвинения матери подобно горячему кипятку заставили сестру покраснеть от злости.
— Я не участвовала в этом, и не знала о том, что она вытворяет!
— Тогда почему ты переложила всё на Зумруд?
Дильназ нечего было ответить.
— Я всё ещё надеялась на чистоту своей сестры, — заявила она, резко метнув взгляд в мою сторону.
Мама молча закрыла руками лицо.
— Хочешь сказать, что я виновата? Я не обязана нести ответственность за неё!
Дильназ была в диком бешенстве от предъявлении матери.
— Ты старшая сестра и должна была не позволить такому, — вновь перешла на крик мама.
— У неё свои мозги, пускай думала прежде, чем гулять непонятно с кем.
Мама с сестрой громко ругались, в то время как я стояла возле них и тряслялась от страха.
— Почему я во всём виновата!? Во всех ошибках Гюльбахар ты винишь только меня! — не унималась Дильназ.
— Замолчи! Я никогда не обвиняла тебя без оснований!
— Вот и сейчас не перекладывай её грех на меня, — закончила сестра и яростно вышла из кухни.
Из-за моего проступка отношения Дильназ с мамой ухудшились, и теперь она вдвойне возненавидит меня.
— Мама, — я подошла к ней, испуганно дотронувшись до её плеча.
— Не трогай меня! — она резко отошла, — Ты противна мне, Гюльбахар, и твои слова тоже.
— Пожалуйста выслушай меня.
— Я не хочу ни слушать тебя, ни видеть. Клянусь, если бы не страх, что твой отец может избить тебя до полусмерти, я непременно рассказала бы, — теперь она говорила спокойно, даже можно сказать, очень спокойно, — Какая же ты жалкая, Гюльбахар.
— Прошу, прости меня.
Она молча шагнула к выходу.
— Мама, пожалуйста, ответь!
— Ты не достойна моего ответа, ты больше ничего не достойна!
Я стояла как вкопанная после стольких слов матери. Знаю, эти слова исходили от злости, от эмоции, которых тяжело было подавить. Если бы я призналась ей раньше, возможно, она не так бы среагировала. За день я потеряла любовь матери и сестры, потеряла человека, по которому бьётся сердце и кричит душа. Уже не страшна смерть — напротив, кажется, что это единственный выход к покою.

***

Прошло два дня с того злополучного дня, когда в глазах родных я стала клеймом. Ни сестра, ни мама не хотели смотреть мне вслед: для них я будто не существовала. Отцу они не рассказали, так они спасли не только меня, но и себя. Если отец узнает, то достанется не только мне, но и всем остальным — таков гнев отца. По правде говоря, я не боялась его злости, меня не пугало, что он может избить меня до полусмерти, а потом выгнать из дома, как побитую собаку. Меня волновало только одно: чтобы он не узнал о Мустафе, ведь тогда отец соберёт людей и они направятся к нему с криками и кулаками. За эти пару дней я ничего не знала о нём, где он, как он, что с ним случилось. Я жила мыслями только о Мустафе, и каждый раз засыпала в надежде, что с ним ничего не случится. По ночам я плакала, вспоминая наше расставание и то, с каким взглядом он провожал меня. В те минуты я ненавидела себя, ненавидела эту жизнь, ненавидела всех вокруг, кто был препятствиям для нас. Меня мучил лишь один вопрос: почему счастье так запретно мне?
— Мама, — подошла я, когда она перебирала одежду в комнате.
Она стояла спиной и явно не собиралась оборачиваться на мой голос. За эти дни она не проронила ни слова передо мной, не сказала мне ничего, кроме молчания.
— Прошу поговори со мной.
Я всё ещё надеялась, что она среагирует.
— Ты не разговариваешь, молчишь, не обращаешь на меня внимания.
— Уходи, Гюльбахар.
За столько времени услышать "уходи" было невыносимым мучением.
— Не хочешь говорить со мной, тогда выслушай.
— Выслушать что? — наконец она обернулась, — Выслушать, как ты растоптала мои надежды?
— Я не сделала ничего, что могло заставить тебя разочароваться.
— Неужели? — мама скрестила руки на груди, — Ты считаешь, что встречаться с незнакомым человеком и скрыть от всех это нормально?
— Это для вас незнакомый, но для меня он стал частью жизни.
После моих слов она с ироничным смехом замотала головой.
— Что ты от меня хочешь?
— Хочу, чтобы ты выслушала и поняла меня, — я села на край кровати.
— Гюльбахар, ты разве не боишься, что из-за твоей наивности пострадает репутация нашей семьи? Как твой отец будет людям в глаза смотреть?
Мама потихоньку начинала повышать голос.
— Люди ничего не знают и никогда не узнают.
— А если кто-то вас видел? Сама же знаешь, как быстро летят сплетни в нашей деревне, — она грубо взяла в руки платок и принялась нервно складывать.
Мама часто прибиралась в комнате, когда была не в настроении. Так она старалась успокоиться и отвлечься от мыслей.
— Ты должна нас благодарить, что мы закрыли на твой позор глаза.
— Если тебе станет легче, то расскажи отцу, — произнесла я, выжидающе смотря на её реакцию.
Их угрозы уже не пугали меня, словно я разучилась бояться побоев отца. В одну секунду я вдруг вспомнила о Мустафе и вновь устремила взгляд на маму.
— Но не рассказывай о нём, он не виноват.
От услышанного у неё широко раскрылись глаза.
— Глупая, ты его защищаешь? — не верила мама.
— Ты не понимаешь.
Я отвернулась к стене. Сейчас бетонная гладь казалась столь завораживающей.
— Что я не понимаю!? Объясни же мне!
— Я люблю его.
Из рук матери резко выпал платок, который она всё пыталась сложить. Мама каменно смотрела на меня, и уверена, моё признание разрушило её изнутри.
— Ты ещё не знаешь, что такое любовь, Гюльбахар, — тихо произнесла она.
— Каждый день я думаю о нём, день и ночь. Закрываю глаза и вижу его лицо, его улыбку, его руки, которые крепко держат мои ледяные пальцы, — рассказывая это, я сама того не понимая, отдалась в воспоминания, — И как бы я не старалась, не могу забыть его. Это ли не любовь, мама?
Умми тяжело вздохнула. Этот вздох был мне знаком, он говорил о сожалении, о безысходности, которым сейчас было наполнено сердце матери. Она молча присела рядом.
— Почему ты не рассказала мне раньше?
— Я боялась.
— А сейчас не боишься? — умми повернулась ко мне.
— Сейчас уже бессмысленно чего-то бояться.
Сказать честно, единственное, чего я боялась, так это то, что с Мустафой могло что-то случится. Не дай Аллах, если в нашей деревне узнают, тогда ему не жить здесь.
— И сколько это продолжалось? — спросила мама.
— Два месяца.
Услышав цифру, она ужаснулась.
— Ты столько времени молчала и продолжала позорится.
— Почему для тебя любовь это позор? — не выдержала я.
На мой всплеск мама опустила взгляд, явно стараясь скрыть чувства.
— Разве ты не любишь отца? Почему же мне запрещаешь любить?
— У нас не принято любить того, кто другой национальности и кто не является человеком из твоих краёв, — слова матери были теми заученными фразами, которые внедряли с самого рождения.
— А если я не хочу принимать эти правила?
Она сердито посмотрела на меня.
— Это он тебя так изменил? — мама не верила, что эти слова исходили от меня.
— Мама.
— Настолько сильно привязалась к нему, что теперь говоришь дурные вещи.
— Это не так!
— Раскрой глаза, Гюльбахар, — её голос стал ещё злее, а во взгляде появился страх, — Вам никогда не суждено быть вместе, это невозможно!
Быть может судьбой мы не будем вместе, но в сердце моём он останется навсегда.
— На что ты надеялась, когда проводила с ним время? — задалась вопросом мама, — Разве ты не знала, что будет с вами по итогу?
— Мне было важно только его присутствие.
Мой короткий ответ вызвал у мамы смешок. Она всё ещё издевательски не верила в серьёзность моих слов.
— Теперь до конца дней будешь видеть его отсутствие, — бросила она, поднявшись с места.
Почему мама не может принять мои чувства? Почему не может поддержать, дать совета и просто понять меня?
— Мама, — в комнату зашла Дильназ, но не успела она и сказать что-либо, как умми сразу вышла. Она проигнорировала зов сестры, словно ничего не услышала.
— Видишь, что по твоей вине происходит, — сказала Дильназ, смотря в след матери.
Я молча прошла к двери, но моя сестра успела перехватить меня, взяв за локоть.
— Что ты ей сказала?
Дильназ всматривалась мне в глаза, словно искала в них правду. Вот только в этих глазах не осталось ничего, кроме пустоты.
— Что люблю его, — ответила я.
Она медленно отпустила мою руку и продолжала смотреть, шокированно переваривая мой ответ. Ничего ей больше не сказав, я вышла из комнаты, оставив сестру наедине с раздумьями. Неужели я так сильно влюбилась в тебя, Мустафа, что с такой смелостью признаюсь в чувствах, о которых раньше боялась думать? Неужели эта любовь навсегда останется воспоминанием о далёком прошлом, где я знала, что такое счастье и каково оно на вкус?
Дни без Мустафы становились невыносимым бременем и мне оставалось лишь принять эту разлуку. Единственным оставшимся кусочком нашей любви была роза, которую он подарил мне в знак любви. Мустафа сравнивал меня с этой розой, говорил, что моя душа такая же чистая и красивая, как этот цветок, а запах, исходящий от моей одежды, подобен её аромату — такому же сладкому и притягивающему. Мне часто снились сны, в которых мы виделись. В этой сказке мы не боялись никого, не скрывались и не прятались, весь мир знал о наших чувствах, о том, как бьются наши сердца при виде друг друга. Увы, это был всего-лишь сон.

***

Как-то одним днём мама подозвала к себе, наконец проявив ко мне внимание спустя столько времени.
— Ты звала меня?
Она была в саду, неспешно поливала цветы, заботливо ухаживая за каждой. Цветы для матери были такими же ценными, как собственные дети, а уход за ними требовал должного внимания.

— Видишь, эту розу, — мама аккуратно дотронулась к цветку, что отличался от всех своим цветом — таким чувственным нежно-розовым.
— Я назвала тебя твоим именем, потому что очень люблю розы, а этот сорт зацвёл в марте, поэтому получилась Гюльбахар.

— Да, ты рассказывала, — отозвалась я, не понимая, к чему мама ведёт разговор.
—

Сегодня я заметила, что розу разъедают жуки.
И вправду, на лепестке была видна маленькая дырочка — явный след от вредителя.
— Ещё недавно была чиста, а сегодня с дыркой, завтра таких будет больше, — мама обернулась ко мне, — До тех пор, пока её полностью не съедят.
— Это печально.
— Знаешь, что ещё печально?
Я притупленно посмотрела на неё.
— То, что я столько заботилась о ней, поливала, давала ей всё, что необходимо, а какое-то насекомое за день перечеркнуло весь мой труд.
Теперь я поняла, к чему началась эта беседа. Сравнив меня с этим цветком, а любовь к Мустафе с вредителем, мама давала понять, что ещё держит обиду и злость.
— Может получится её спасти?
После моего вопроса она резко обрезала цветок, оставив лишь короткий стебель. Такого я никак не ожидала.
— Порой, чтобы спасти, нужно идти даже на такие меры, — поднявшись, мама подошла к столу, где были разложены семена. Сегодня она планировала посеять пионы и лилии.
— Вчера мы говорили с твоим отцом, — начала она, — О вашем будущем.
Мама стояла спиной и благо не видела настигшей меня за секунду тревоги.
— Саджил снова завёл речь о вас с Ахмадом, уж очень хочет видеть тебя невестой в своём доме.
Она остановилась, переведя дух. Её тоже что-то волновало, но она не собиралась выдавать себя.
— Думаю, твой отец согласиться, — вылетело из её губ.
— Что? — дыхание перехватило, а сердце забилось с бешенным ритмом.
— Для тебя это самый лучший вариант, если не хочешь быть опозорена своими тайными походами.
— Но ты же говорила, что...
— Я ничего не говорила! — резко перебила она, — Сейчас я говорю о тебе.
— Я не хочу! Я не выйду за него замуж, мама!
Умми резко повернулась, и оставив семена на столе, подошла ко мне.
— Всю жизнь будешь нести траур по своему ненаглядному?
— Я не полюблю Ахмада, — на глазах подступили слёзы.
— А кто спрашивает тебя о любви? — мама недовольно подняла бровь.
— Я Мустафу люблю, — невольно я раскрыла его имя, вновь выдав нараспашку чувства.
С каждым моим новым признанием, у мамы округляются глаза от шока. Она в ужасе смотрит на меня, не узнавая собственную дочь.
— Вот и продолжай его любить, но выйдешь замуж ты за другого.
— Почему ты так жестока ко мне? — слеза покатилась по щеке,  оставив горький след, наполненный болью.
— Не я жестока, Гюльбахар, а любовь, в которую ты так веришь.
Впервые мама не вытерла своей теплой рукой скатившиеся слёзы на моих щеках, не подарила объятия, в котором я так нуждалась.
— Может этот брак вразумит тебя, кто знает, — заявила она прежде, чем оставить меня одну с этой болью в груди.
Больше ничего не сказав, она вновь занялась садом, словно эти цветы были так важны в эту минуту. Она боялась потерять хоть один цветок, но не замечала, как рядом с ней увядает другой.