Цветок, подаренный тобой.

"Учитесь смирению и спокойствию, и тогда всё будет иметь больше смысла».

Руми.

Неизвестность — мучение, которое с каждым днём становится тебе близким. Сначала ты страдаешь от безысходности, но потом привыкаешь и понимаешь, что лучше принять и довериться судьбе. Мне было тяжело осознавать, что теперь я буду без Мустафы, без его красивых слов о любви, без его мудрых истории и без трепещущего сердце взгляда. Оставалось жить дальше с болью и принять то, что уготовила жизнь. Казалось, что возможности сбежать нет, любой твой шаг теперь под контролем и ты висишь на волоске. Если о моём недавнем увлечении узнает отец, то считай, я в могиле. Он не простит и не посмотрит, что я дочь. В нашей деревне честь понятие более важное, чем собственный ребенок.
— Сегодня к нам придет Саджил с семьёй, надень, что-нибудь нарядное, — оповестила мама, войдя в комнату.
— Что? — её слова заставили меня резко встать с места.
— Мне снова повторить?
Она была с утра не в настроении, да и мой проступок до сих пор не был прощен.
— Я не выйду к ним, — бросила я.
— Гюльбахар, не начинай.
— Я уже говорила тебе, что не выйду за него замуж, — я старалась не сломаться и не показать матери слабину.
Упоминание о возможном замужестве с человеком, которого я никогда не полюблю, прожигало меня изнутри.
— Хватит уже! — мама грозно повысила тон.
Мне резко стало не по себе.
— Забудь его! Никогда ты не будешь с ним!
— Пусть даже так, но с Ахмадом я тоже не буду! — теперь уже и я повысила тон.
— Чего ты добиваешься? — с каждой секундой мама теряла контроль, — Мало того, что ты разочаровала нас и заставила постыдится за тебя, так ещё и сейчас продолжаешь позорится.
— А в чём мой позор? Что я сделала такого?
Я впервые громко ругалась с матерью. Раньше я бы не осмелилась на подобное, всё потому, что боялась и уважала каждое слово мамы. Часто перепалки мамы были с Дильназ, им не удавалось найти общего и каждый их спор превращался в конфликт. У меня же всё наоборот: в моём характере было больше смирения, нежели своенравия. Теперь же из-за любви к Мустафе, я сама того не заметив, поссорилась с той, что подарила мне жизнь.
— Позор в том, что ты не просто с этим человеком встречалась, а то, что до сих пор любишь его, — мама краснела от злости, а руки её тряслись, будто вот-вот она ударит.
— Да, люблю и не просто люблю, а зависима от него, каждую минуту он в моих мыслях, — огрызалась я.
Эти слова добили маму. Глаза её налились кровью, а лицо покраснело от гнева. Она яростно подошла ко мне вплотную и со всей силы дала пощечину.
— Ты меня добить хочешь? Совсем совесть потеряла? — гневно проговорила мама.
Щеку обжигало от удара, но ещё сильнее горело сердце, оно изнывало от несправедливости, от непонимания — почему со мной это происходит,
— Я в тебе никогда не сомневалась, верила в твой чистый нрав и гордилась тобой. За Дильназ столько не переживала, сколько за тебя, — перечисляла мама, в то время как слёзы подступили к её глазам, — И как ты поступила? Чем я заслужила такую благодарность?
Остудив пыл, она, тяжело дыша, отошла на шаг и обессиленно села на край кровати.
— Не заставляй меня идти на крайние меры, Гюльбахар.
Что она имеет ввиду под словом «крайние меры»? Рассказать отцу об этой ситуации или прогнать меня из дома, тем самым оттолкнув от сердца навсегда? Не в силах терпеть нахлынувшие внутри эмоции, я подняла голову и в упор посмотрела на маму. В глазах больше не было той ласки, которую я дарила ей каждый день,
— Ты можешь бить меня сколько хочешь, — мой голос дрогнул, — Но эту любовь ты не сможешь стереть с моего сердца. Я как и любила, так и буду его любить, и ничто не заставит меня забыть о нём.
— Годы возьмут своё и ты забудешь о прошлом. Как бы ты не хотела, но это пройдёт.
Мама устало вздохнула и прикрыв глаза, закрыла лицо руками.
— Через час они будут здесь, приведи себя в порядок.
Окинув меня недовольным взглядом, она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Мне остаётся лишь повиноваться судьбе и принять то, что уготовила жизнь. Может мама права — годы сотрут из памяти чувства и воспоминания, и тогда мне станет легче. В любом случае, мы с Мустафой больше не увидимся, возможно, он уже улетел в Турцию, смирившись с моим решением. Я уверена, его семья найдет ему красивую девушку и он будет по-настоящему счастлив с ней. Нас будут разделять тысячи километров, но я буду спокойна, зная, что ему ничего не грозит. Мои родственники не дадут покоя ему, если вдруг о нас всплывёт правда. Они сделают всё возможное, чтобы навредить Мустафе и с позором прогонят его из Ирана. Мне же достанется легкая участь, без мучений и страданий. Смерть.
Спустя час семья дяди Саджила была у нас дома. Его жена Хатуна с первой секунды нашего знакомства не отрывала радостных глаз, рассматривая меня с ног до головы.
— Сколько тебе лет, дочка? — обратилась она ко мне, впервые назвав дочерью.
Ей было на вид сорок, но лицо её блестело от гладкости кожи. В нашей деревне женщины не ухаживали за собой, а об косметологах и о макияже никому не было известно. Единственное, женщины красили глаза черной подводкой, выделяя их, а также наносили румяна, придавая свежесть лицу. Сравнивая Хатуну и маму Мустафы, ту турецкую даму с красной помадой на губах, я отметила сильное отличие. Турецкая госпожа явно выигрывала в моём конкурсе, ведь она выглядела не иначе, как знаменитость — как актриса Мерилин Монро*. В нашей деревне все знали про Мерилин, особенно мужчины, мечтавшие хоть раз в жизнь встретить её. Для нас девушек она была объектом притягивания мужских взглядов, но не больше. Конечно, в глубине души, я думаю, каждая хотела быть похожа на Мерилин или хотя бы приблизится к подобному идеалу.
— Мне восемнадцать, — ответила я госпоже Хатуне, наконец оторвавшись от мыслей о Мерилин.
Её лицо застыло от удивления.
— А твоей сестре сколько?
Чего она пытается понять? Может, мой возраст сильно смущает её?
— Я на год старше Гюльбахар, — ответила за меня сидящая рядом Дильназ.
Её резкость заставила маму хмуро посмотреть на неё. Дильназ испуганно опустила глаза, словно выдала что-то недопустимое.
— Я мечтала о такой невестке, как ты, Гюльбахар, — резко сказала она, обратив внимание присутствующих на кухне.
Сейчас за столом сидели госпожа Хатуна, мама, Дильназ и я. Хоть и стол был наполнен обилием разнообразных вкусностей, я не притронулась ни к чему, словно держала обет не вкушать пищу. Для моей будущей свекрови такая манера означала скромность и сдержанность, поэтому она каждую минуту просила меня съесть хоть кусочек хлеба. Хм, в тот миг казалось, что это не она у меня в гостях, а я являюсь гостем в собственном доме.
— Лале, — госпожа Хатуна посмотрела на маму, — Гюльбахар ничего не ест.
Сидящая рядом Дильназ , в отличие от меня, с аппетитом ела, но не забывала показывать свою застенчивость. Подняв взгляд на меня, мама дала понять, чтобы я притронулась к чему-то. Такой тон хоть и нравился госпоже Хатуне, однако в какой-то момент, она может подумать, что я не уважаю её, раз игнорирую просьбы съесть еду.
— Не нужно меня стесняться, дочка, — улыбнувшись, вставила женщина, — Я буду счастлива, если со мной ты будешь открыта.
От неё веяло добротой и заботой, подобно матери, любящей своего ребенка. Одетая в дорогую абаю, она не боялась испачкаться едой и с охотой наслаждалась трапезой.
— Хатуна, Ахмад нашёл работу? — вдруг спросила мама.
Не понимаю, для чего ей эта информация. Что изменит в моём решении его работа?
— Он нашёл работу в городе, будет туда ездить, — зачерпнув чечевичный суп, она аккуратно вытерла губы салфеткой.
— Ты наверное очень гордишься им. Ахмад юрист, к тому же работает в городе, — восхитилась мама.
Госпожа Хатуна растянула губы в улыбку, тем самым подтвердив восторг матери.
— Дай Аллах, они с Гюльбахар будут счастливы, чтобы мне пришлось гордиться их браком, — такое чувство, будто она больше всех хочет этого союза.
— Аминь, — произнесла мама, исподлобья взглянув на меня.
Они говорят о любви, о счастливом браке, но не понимают, что счастливыми будут все, но только не я. Я не смогу выдавить из себя любовь к этому человеку. Возможно я и буду уважать его, но полюбить... А смогу ли я вообще кого-то впустить в своё сердце, кроме Мустафы? Смогут ли мои глаза также влюбленно смотреть на кого-то? Сможет ли разум подчинить сердце и приказать забыть того, чьё имя навек осталось в памяти?
Шли дни, а сердце изнывало от разлуки. Мне хотелось вновь увидеть его, хотя бы краешкам глаза случайно встретить, услышать его голос, почувствовать прикосновение и теплоту сильных рук, которые сжимали мои хрупкие пальцы. Я словно сходила с ума, день изо дня стояла у двери ворот в надежде, что он появится также внезапно, как когда-то, в надежде, что он вновь громко постучит и попросит открыть дверь. Но надежда, обернувшаяся ожиданием, стала по итогу несбыточной мечтой.
Как и говорила мама, отец дал согласие на наш брак с Ахмадом — свадьба должна состояться через месяц. То, чего я боялась, случилось в одно мгновенье. За короткий срок родителям предстояло подготовить не только приданное, но и меня. Но к чему готовиться? Для меня решение отца — пытка, а день свадьбы будет подобно дню похорон. Моё сердце, обливающееся кровью, не позволит мне улыбнуться и принять новую жизнь. Кто знает, если бы о нас с Мустафой не узнали, возможно, я бы избежала этой участи. Уверена, Мустафа смог бы меня спасти и забрать туда, где мы будем счастливы. Хотя если сейчас я сижу в красивом одеяний, а мой палец украшает обручальное кольцо, то стоит говорить о каком-то спасений? Вчера семья дяди Саджила привезла мне подарки, но ни золото, ни дорогая одежда, ни сладости не смогут усмирить сердце и изменить моё отношение к любви. Я выбросила это чувство в глубокие воды и заставила губам замолчать, а глазам перестать лить слёзы. Что дальше ждёт тебя, Гюльбахар? Что будет с тобой и твоей любовью?
— Опять мечтаешь, — в комнату зашла Дильназ и с любопытством принялась рассматривать привезенные вчерашним вечером подарки.
Я даже не обернулась на её голос. Она наверняка счастлива, ведь добилась своего — отдалила нас с Мустафой друг от друга, боясь, что я заживу лучшей жизнью, нежели она.
Заметив моё молчание, она тяжело вздохнула:
— Не обижайся на меня, я не виновата в том, что с тобой случилось.
И снова я молчу. Кажется, что лучше бы я была немой, чем несчастной.
— Ты сама выбрала такой путь, Гюльбахар, — Дильназ присела рядом, — Если бы призналась раньше, то избежала бы этого дня.
На глазах подступили слёзы. Хотелось громко зарыдать, да так, чтобы мой плач услышали во всём Иране и, возможно, мне стало бы легче.
— Я даже завидую тебе, — она усмехнулась, — Тебе известно о таком чувстве, как любовь.
Разве не ты, Дильназ, говорила мне с детства, что ненавидишь это слово и никогда бы не хотела любить? Разве не ты с годами выращивала в себе чувство отвращения к тем, кто любит?
— Ахмад тебя будет любить больше, чем твой чуземец, — сестра повернулась ко мне, — Этому парню ты была не нужна, он пользовался твоей добротой и заморочил голову.
— Хватит, — резко произнесла я.
Мой резкий ответ заставил Дильназ непонимающе взглянуть в мои глаза:
— Неужели ты до сих пор любишь его?
Слезинка покатилась по щеке, оставив мокрую дорожку. Я молча кивнула, поджав губы.
— Гюльбахар, — сестра прикоснулась к моей руке.
— Я не хочу выходить замуж за Ахмада, — голос дрожал при мысли о предстоящем браке, — Не смогу я полюбить его.
— Настолько сильно ты влюбилась в того парня?
— Очень сильно.
Дильназ склонила голову, словно что-то искала в моих несчастных и красных от слёз глазах.
— Нам ничего не остаётся, кроме как уповать на судьбу и смириться, Гюльбахар, — с грустью произнесла она.
— Я устала мириться с тем, что преподносит мне судьба. Почему я не могу быть счастливой, сестра? Почему мне не дано жить с тем, кого полюбило моё сердце?
Мои слова, наполненные горечью и болью, заставили Дильназ обессилено пожать плечами, ведь она не знала, что сказать в ответ. Тоскливо вздохнув, она произнесла:
— Такова наша участь, другого не дано.
— Лучше смерть, чем эта участь, — я вытерла слёзы с глаз, продолжая смотреть в стену.
Дильназ с ужасом посмотрела на меня.
— Гюльбахар, даже не думай о таком, слышишь, — кажется, сестра испугалась, что я могу наложить на себя руки, — Ничто на свете не должно заставить тебя думать о смерти.
Её страх за мою жизнь на секунду развеселил меня:
— Боишься, что покончу с собой?
— Гюльбахар! — вскрикнула она.
Я рассмеялась. Кажется, у меня началась истерика. Моё состояние было похоже на состояние психически нездорового человека. Сестра с ужасом наблюдала за моим истерическим смехом.
— Не переживай, я не сделаю подобное, — на миг успокоилась я, — Я слаба, чтобы натворить такое.
— Мне не нравится твоё состояние, — недоверчиво произнесла Дильназ, продолжая поглядывать на меня.
Опять смех. Как же я сильно напугала её.
— Моя судьба и так похожа на смерть, Дильназ, мне даже не приходится ничего делать.
— Не говори так! — строго произнесла она, — Ты обязательно будешь счастлива!
Натянув улыбку, я наконец взглянула в глаза сестры:
— А можно ли быть счастливой в этом месте?
Дильназ озадаченно посмотрела в ответ.
— Смогу ли я в этом городе правил и жестокости быть, как ты говоришь, счастливой? — добавила я.
Мои вопросы заставляли Дильназ молча хлопать глазами и ничего не произносить в ответ.
— Ты может и будешь счастлива здесь, но не я. Когда он предлагал мне сбежать, я не согласилась, подумала о вас — о тебе с мамой, — в глазах вновь пелена слёз, — Боялась, что своим проступком предам вас, выбрав счастливую жизнь вдалеке.
На мгновенье я остановилась. В груди перехватило, а в горле словно комом страх не позволил словам вырываться наружу.
— Я отказалась от этого счастья, решив, что истинное счастье рядом со мной, — облизнув пересохшие губы, я устремила взгляд на Дильназ, — Но я ошиблась. Те, кого я так сильно люблю, бросили меня в огонь и заставили подчиниться правилам.
Во взгляде Дильназ что-то изменилось. Что в её глазах? Неужели это сожаление?
— И после всего этого ты говоришь мне о счастье, сестра? Что за счастье такое, когда горит сердце и разрывается душа на мелкие части?
Не в состоянии больше слушать, она резко встала, собираясь уйти, но мой голос будто остановил её:
— В чём я провинилась, заслужив такое? Разве я не достойна быть счастливой?
Её глаза метались из стороны в сторону, она не могла себя никуда деть. Я понимала, что её совесть разъедает изнутри, и она хочет освободиться от этого чувства.
— Если Всевышний уготовил мне такую жизнь, то я смиренно приму её, пусть даже и буду до конца своих дней самым несчастным человеком, — закончила я.
Ведь за каждое пройденное испытание Всевышний даёт нам вознаграждение. И кто знает, какой будет награда за моё смирение.