Цветок, подаренный тобой.

«Для того чтобы по-настоящему оценить свободу, надо сначала не иметь ее.»

Самия Шарифф.

Йезд, Иран. 1960-е годы.

Моё имя — Гюльбахар, весенняя роза, как прозвала меня мама. Я родилась в ту пору, когда весной в нашем саду зацвела первая роза, посаженная матерью. Она была так рада такому событию, что к вечеру родилась я. Помню, в детстве она часто говорила, что в тот день в её жизни зацвели сразу два цветка — я и та прекрасная роза. Я родилась в маленьком, в то время, городке Ирана — Йезд, в бедной иранской семье. Город, в котором я жила, словно, был затерян в пустыне. Йезд — один из немногих городов Ирана, в котором сохранился старый город в том виде, в каком он был много веков назад. Здесь людей окружали глиняные дома и мечети, под ногами хрустел горячий песок, а над головой пекло палящее солнце. Вы бы никогда не встретили здесь человека, в руках которого было бы спиртное или женщин в открытой одежде. В этом месте существовало одно — закон. В нашей же общине закону слушались все без исключения. Непослушание приводило к тому, что либо выгоняли из общины, либо избиения или, еще хуже, смерть. Чаще всего закон нарушали женщины, для женского пола не существовало прав, как и для других мусульманских женщин, поэтому большинство восставали за справедливость и независимость. Хотя и Иран в то время считался не исламской республикой, всё же в городе Йезд всегда действовали свои собственные правила, ведь здесь в основном жили верующие и те, кто придерживался традиционных норм. Женщины в общине, да и во всём городе одевались строго в чёрную паранджу — должны были быть видны только глаза и кисти рук. Этому закону подчинялись все без исключения: и замужние женщины, и незамужние девушки. В жару нам было трудно, потому как приходилось одевать эту одежду, чтобы скрыться от лишних взглядов. Конечно многим это не нравилось, но что мы могли сделать? Переступить через закон значило добровольно пойти на смерть. Мы же не хотели быть опозоренными или, хуже всего, убитыми.
Моя семья жила в старой деревушке, находящийся далеко от центра города. В нашей деревне всегда стояла невыносимая жара, а дожди были здесь редким событием, но такой образ жизни был привычен нам. Я едва помню картину моего очага, наверное с годами стёрлись все воспоминания, связанные с детством и родными краями. Помню, что те времена были самыми тяжелыми, как и для моей семьи, так и для всех семей нашей деревни. Мне отчетливо вспоминаются родители и единственная сестра. Свою мать, которая до сих пор снится мне, я запомнила на всю жизнь — смуглая кожа, как у большинства иранских женщин только украшала её, а длинные черные волосы, которые она всё время собирала и прятала за платок, делали её еще прекраснее. Мама не была настолько строга к нашему воспитанию, как другие женщины, наши соседки, которые порой очень грубо обращались к своим дочерям. Помню, часто слышала крики бедных девушек, которых до смерти могли избить родители, и не важно, за какой проступок ты бы могла получить наказание, достаточно одной не протертой пылинки и тебя уже могли наградить всевозможными колкостями. В характере моей "Умми" — мама, как я ее называла на арабском языке, было всё иначе. В ней жили два человека, две разные личности, которые менялись в зависимости от ситуации. В один миг мама могла стать строгой и властной, но через некоторое время она менялась, превращаясь в милую и заботливую мать. Её я любила больше отца. Папа был строгим, даже чересчур. В его глазах я никогда не видела любви и заботы. Отец был совсем другим, он был жестоким и властным. Может, ему и нравился свой злостный нрав, но с возрастом я замечала, что начинаю отдаляться от него. Если в детстве я боялась, но всё же по-прежнему искренне любила его, то спустя годы я начинала осознавать, что холодна к отцу. Были ли ему важны мои чувства? Конечно нет. Ему было всеравно люблю ли я его или ненавижу. Он жил другой жизнью в своем маленьком мире, который был закрыт для нас. Одно было видным в его характере — жестокость и грубость. Папа был всегда серьёзен не только с незнакомыми людьми, но и с нами. Уверена, что любому отцу нравится смех его ребёнка или же его искренняя и детская улыбка. Моему отцу это было не в радость, он не замечал наших чувств, наших долгих переживании, он никогда не спрашивал у меня или у сестры "Что с тобой, дочка? Поделись со мной своей проблемой". Такой заботы нуждалась я, но только не моя старшая сестра Дильназ.
Дильназ была старше меня на год, но всегда держалась так, словно это цифра была не год, а целых десять лет. Сестра была полной противоположностью меня — она не любила отца, не любила упрёков матери, всегда пыталась понравится и угодить всем, чтобы люди были о ней только хорошего мнения. Если моей мечтой была свобода от этого жестокого мира, то мечтой сестры была совсем иная свобода, связанная с замужеством. Она мечтала влюбиться в красивого парня и наконец выйти за него замуж, тем самым избавиться от контроля и уйти навсегда из родительского дома. В её понимании это было свободой.
Хоть мы были и бедны, мама старалась дать нам лучшее. Она воспитывала в нас то, чему я по сей день ей благодарна. Умми заложила в нас учение о добре и зле, о милосердий и помощи тем, кому нужна поддержка. Она заложила в нас любовь к делу и к собственной жизни, давала нам почувствовать, что мы живём в прекрасном мире, где нет жестокости и несправедливости. До десяти лет мы с сестрой носили шаровары под обычным платьем и могли с легкостью распускать свои волосы, мы были ещё детьми и ничего не понимали, но когда мы стали постарше, потихоньку началась наша взрослая жизнь. Мы начали вставать довольно рано, в часов шесть. С рассветом мы должны были многое успеть по дому, потому как уборка и прочие дела отнимали уйму времени. Мы учились прибирать дом, стирать вещи, наводить порядок. Когда нам исполнилось двенадцать и появились первые признаки женственности, мы начали надевать длинные платья, а на голове красовался тёмный платок, закрывающий волосы и шею. Одежду выбирали не мы, а родители, нам оставалось принять и носить их, несмотря на то, нравится ли нам одежда, удобно ли нам в ней. Никого это не интересовало, ведь хочешь или нет, но ты должна будешь это носить — за неё отданы деньги. В четырнадцатилетнем возрасте мы с сестрой умели многое — готовить еду, вымывать полы, стирать одежду руками. Мы старались прибирать дом до чистоты, мыть маленькими ручками большие окна, а когда мне исполнилось двенадцать лет я уже доила коров и кормила скот, находящийся в нашем маленьком амбаре. Мама не любила, когда мы отлынивали без дела, она боялась, что это войдёт у нас в привычку и в будущем нам будет тяжко. Когда девушка уходит в другую семью, ей не помогают, не учат, не знакомят с новым бытом, все хлопоты теперь остаются на её хрупких плечах, потому мама знала, что нас ждёт и упорно готовила к трудностям.
Отец же работал на стройке, он часто бывал на рынке и торговал то мясом, то шкурой овец и баранов, то еще какими-нибудь натуральными и хозяйственными продуктами. Мама в такие дни была с ним, они вместе ездили на рынок и вместе же приезжали обратно. Иногда забирали с собой и нас, но это уже тогда, когда мы чуть повзрослели. В основном за хозяйством оставались мы с сестрой: Дильназ могла прибираться дома, я же в это время кормила скотину. Мы делили обязанности и быстро выполняли их. Если мы что-то упускали, то хорошо могли получить от отца. Когда отец сильно злился на нас, он мог просто ударить палкой, порой до сильной боли. Мама же, напротив, умела выслушать и часто вставала на нашу защиту, когда отец сердился. Конечно и ей тоже хорошо доставалось от сердитого отца, но мы не могли ни жаловаться кому-то, ни протестовать — в иранских семьях это было нормой. Однако я никогда не понимала жестокости отца и всегда засыпала в надежде, что когда проснусь, мой папа станет хоть немного добрее и ласковей. Но каждый раз, просыпаясь, я снова видела ту мрачную гримассу на его лице и понимала, что он уже никогда не изменится.

***

Моё детство кончилось с десяти лет. Если меня спросят, каким оно было, я отвечу, что это было самое лучшее детство, которое могло быть у иранской девочки. У нас был маленький дворик с высоким каменным забором, откуда невозможно было что-то увидеть, и даже соседи или прохожие не могли ни посмотреть на нас, ни перелезть к нам. Во дворе мы с сестрой бегали, прыгали, играли в различные игры. Но этот двор не мог заменить нам свободы. Дом был нашей клеткой, а мы — запертыми в ней птицами. Нам нельзя было даже выходить за порог дома, кроме как ехать с отцом на рынок в его же присутствии. Даже маме нельзя было выйти из дома без спроса отца, и если что-то происходило на улице, нас затаскивали в дом и закрывали дверь на все замки. Только отец знал, что происходит за той закрытой стеной, и только он был вправе открывать её.
У нас никогда не было свободного времени, все дни пролетали в хлопотах и в делах по хозяйству. Бывало, когда родителей нет дома, я часто лежала на ковре, застеленном во дворе, и смотря на небо, мечтала, что когда-нибудь улечу из этого жестокого города. Я мечтала, что придёт день и мы с родителями улетим в далекие края, где нас не смогут найти законы этого мира. Голубое небо казалось мне огромным бескрайним морем. Я с самого детства хотела увидеть море, почувствовать запах морской глади, прикоснуться руками к воде и услышать звуки бушующих волн. И хоть я не видела море, но я читала о нём днями напролёт, представляя себя там.
Мы с сестрой не учились в школе. Единственное, что мы умели — это считать, читать и писать. Признаюсь, сначала писали мы с ошибками, но со временем научились грамотности, благодаря книгам. Нас учила мама, она сама очень любила по вечерам читать книги на персидском, а затем рассказывать нам с сестрой о прочитанном. Но я стремилась к большему — знать названия различных стран, городов, морей и океанов. Мы с интересом могли смотреть на пролетающих птиц, не зная, что это даже за птица. Только спустя годы мы узнавали новое и понимали суть многих вещей, но я хотела учиться. Тогда девушкам запрещали иметь образование, ссылаясь на то, что в будущем ей это не пригодится, ведь куда важнее уметь всё в хозяйстве, а работать и содержать семью — обязанность мужчин.

***

Я никогда не понимала взглядов своей сестры, а точнее её не любовью к родным. Она хранила в себе обиду не только на отца, но и на маму, и когда я спрашивала у сестры, почему такое отношение, она часто отвечала:
— Думаешь, мы им нужны, Гюльбахар? Мы с тобой девочки, а они мечтали о мальчиках, поэтому и не любят нас, — возмущенно говорила она.
Порой, я и вправду задумывалась над этими словами. Что касается отца, то здесь Дильназ была права — он и вправду хотел сыновей, нежели двух дочек, которые целыми днями находятся подле матери и ничем не могут помочь в работе. Отец хотел сыновей, а мама не могла родить их, и всё чаще и чаще рождались девочки, которые через секунды погибали по разным причинам. Однажды мне пришлось увидеть очередные роды матери, которые я долго не могла забыть. Помню, как во время схваток, я спряталась за дверью и тихонько подсматривала происходящее в маленькой комнате. Мама кричала, а лицо её приняло красный цвет от невыносимой боли. Но спустя несколько минут она родила ребенка. Совсем маленький малыш, выйдя из утроби матери, сразу же заплакал. На миг я обрадовалась новому члену семьи, уверяя себя, что теперь нам с Дильназ не будет скучно вдвоем. Мы всегда хотели кого-нибудь ещё, будь то брат или сестра. В деревне у многих семей было по пять, а то и по семь детишек, и только в нашей семье было два ребёнка — две девочки. Пока я расплывалась в улыбке, мысленно представляя своего брата, не прошло и минуты, как наша соседка, принимавшая роды матери, своими же руками задушила ребенка, а спустя пару минут засунула мертвый труп в мешок. Моя мама громко кричала и плакала не от физической боли, а от душевной, ведь на её глазах пришлось умертвить невинное дитё. Эта ужасная картина надолго оставила свой след в моей памяти. Той ночью я не смогла уснуть, закрывая глаза, я видела эту картину и навзрыд плакала в подушку, понимая, что именно таким образом мама избавлялась от предыдущих дочерей. Но в чём была вина этих малышек? Почему им приходилось сразу же умирать, ещё не успев открыть глаза?
— Гюльбахар, ты почему плачешь? — проснулась среди ночи сестра.
Сидя на кровати и прижавшись коленями к телу, я не могла остановить слёзы.
— Мне страшно, — с дрожью ответила я.
Дильназ сделала озадаченный вид.
— Почему?
— Я видела, как они убили его и кинули в мешок.
Кажется, Дильназ поняла суть сказанных мною слов. Быть может, сестра сама видела те многочисленные убийства малышей и просто не считала нужным говорить мне об этом, но в ту злополучную ночь мне всё-таки удалось уснуть в крепких объятиях Дильназ. Она молча успокаивала меня, поглаживая спину, но так и не сказала ничего в ответ, не спросила о чём я говорю, не поинтересовалась, откуда я узнала об этом. Именно в тот момент я почувствовала любовь и заботу Дильназ. Хоть она часто ругалась на меня, всё же в её глазах был виден огонёк любви, и со временем сестра стала моим другом по жизни — единственным человеком, кто мог понять меня в любую минуту.

***

Камера СИЗО, Турция. Наши дни.

— Значит, вас зовут Гюльбахар? — произнесла адвокат после долгого рассказа.
Гюльбахар-ханым посмотрела на Аслы невинным взглядом и решила промолчать. Женщина и вправду не знала, что сказать, спустя столько лет она наконец призналась, открыв тайну, казалось бы, чужому человеку.
— Почему вы изменили свое имя? Почему для всех вы Севиль? — не унималась девушка, ожидая хоть какого-нибудь ответа.
— Аслы, на это были причины.
— Но какие?
Гюльбахар не могла так быстро дать ответ. Внезапно послышался скрип двери и из-за ней показалась фигура сотрудницы.
— Аслы-ханым, ваше время вышло, — объявила она.
Приход сотрудницы огорчил адвоката, ей хотелось остаться подольше и узнать ещё информации.
— Уже собираюсь, — Аслы взглянула на сотрудницу. Та молча стояла в ожидании.
— Я обязательно тебе обо всём расскажу, — Гюльбахар на секунду остановила Аслы. Она понимала, что её рассказ затянул девушку, но всё не так быстро — нужно время, чтобы прийти к этому моменту.
Адвокат поднялась с места и, собрав все бумаги в папку, медленно шла в сторону двери, где её провожала сотрудница. Вдруг Аслы повернулась к Гюльбахар и посмотрела на неё взглядом, наполненной жалостью.
— До встречи, Севиль-ханым, — улыбаясь, произнесла девушка на прощание.