9
Прошёл почти месяц с той дискотеки.
Лето стояло ровное, тёплое, будто специально стараясь сгладить острые углы жизни. Дворы жили своей обычной, ленивой жизнью: дети до темноты гоняли мяч, женщины сидели на лавках, из открытых окон тянуло жареным луком и радио. Всё будто устаканилось.
Лера почти не пересекалась ни с кем из «Универсама». Иногда видела знакомые лица — у магазина, на остановке, мельком во дворе. Короткие взгляды, сдержанные кивки, и всё. Никто не подходил, не цеплялся, не напоминал о себе. Это было странно, но... спокойно.
Первые дни после дискотеки были другими.
Образ Кащея всплывал сам собой — в самые неподходящие моменты. В отражении витрин, в чужих голосах, в уверенных шагах проходящих мимо мужчин. Она ловила себя на этом и злилась. На себя — за слабость. На него — за то, что остался в голове.
Он притягивал. Этого Лера больше не отрицала. Не внешностью даже — чем-то глубже: уверенностью, спокойной жестокостью, тем, как легко он распоряжался пространством и людьми. Опасная притягательность, от которой хотелось отвернуться и в то же время — смотреть. Точно, она ведь даже не узнала его имени.
Она позволила себе признаться в этом только один раз. Ночью. Тихо. Без свидетелей.
И сразу же решила забыть.
Не из-за морали. Из-за выживания.
Кащей был криминальным авторитетом — и точка. Любая связь с ним означала бы внимание. А внимание в их мире — это слухи. А слухи — это приговор.
Она слишком хорошо знала, как у них делили девушек.
На «чистых» и «грязных».
Если парень из группировки был не первым — девушка автоматически переходила во вторую категорию. Без права оправдаться, без объяснений, без прошлого.
А у Леры было прошлое.
И было настоящее — Алёнка.
Стоило кому-то из группировки узнать, что у неё есть дочь, слухи разошлись бы мгновенно. В их среде дети у женщин воспринимались как клеймо. Как доказательство «не той» жизни. И Лера понимала: это был бы конец любой иллюзии безопасности.
Поэтому она жила тихо.
Работа, дом, редкие встречи с Таней — та оказалась нормальной, без лишних вопросов. Зима иногда мелькал где-то рядом, но не лез. Всё было правильно. Скучно. Надёжно.
И всё же Лера часто ловила себя на том, что прислушивается к шагам за спиной. Что смотрит на каждый мужской силуэт чуть дольше, чем нужно. Будто ждёт — и одновременно боится.
В конце недели по плану она должна была ехать домой, в Лаишево. Забрать Алёнку обратно в Казань.
От одной мысли об этом в груди щемило. Она скучала по дочке до боли, до физической ломоты. Каждый вечер представляла, как Алёнка вбегает в комнату, как смеётся, как задаёт сотни вопросов. Но вместе с радостью поднимался страх.
Казань не была местом для ребёнка. Не сейчас. Не такой, какой она стала.
Лера стояла у окна, глядя на закат, и думала, что делает всё правильно.
Отгораживается.
Молчит.
Держится подальше.
Она ещё не знала, что этот месяц тишины был не покоем.
А затишьем перед тем, как всё снова начнёт рушиться.
***
Вечер был тёплый, но какой-то вязкий, липкий.
Лера возвращалась от Тани уже затемно. Улица к остановке тянулась пустая, фонари горели через один, жёлтым, больным светом. Она зевнула, по привычке ускорила шаг и остановилась под навесом, обняв себя за плечи.
Трамвай пришёл быстро — старый жёлтый, скрипучий, будто уставший так же, как она. Внутри оказалось пусто. Ни души.
Лера с облегчением села у окна, устало рухнув на сиденье. Прислонилась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей, планов на неделю— дорога в Лаишево, Алёнка, сумки, билеты.
Трамвай дрогнул и поехал.
Через пару остановок двери с лязгом распахнулись, и внутрь почти влетели двое парней.
Лера открыла глаза.
Лица показались знакомыми. Не близко, не лично — мелькали где-то во дворе, среди других, в толпе. Она видела их пару раз, была уверена. Один пониже, юркий, второй — худой, с резкими движениями.
Универсам, — автоматически подумала она.
Парни переглянулись. Один — тот, что повыше — уже был в салоне, второй остался снаружи и, высунувшись, крикнул:
— Кирюх, подержи! Там наши отстают видимо.
Тот встал в проёме, уперев руку в дверь.
— Давай быстрее!
Лера почувствовала, как внутри что-то напряглось. Она огляделась — кроме неё и их троих никого. Слишком пусто. Слишком тихо.
И тут снаружи раздался смех.
Из темноты к остановке подошли ещё парни. Много. Четверо, пятеро — она не сразу поняла сколько. Говорили громко, нарочито, будто заранее знали, что сейчас будет спектакль.
— О, — протянул кто-то. — А вы куда такие бодрые?
Кирилл резко убрал руку из дверей.
— Чё, пацаны, — один из подошедших шагнул ближе, заглядывая в салон. — Откуда будете?
Лера похолодела.
Это был тот самый вопрос. Тот, от которого зависело всё.
Парень, что остался снаружи, — Ералаш, как она потом вспомнит — выпрямился. Без суеты. Без попытки отшутиться.
— С какого района? — повторил другой, уже грубее.
Секунда тишины.
— Универсам, — ответил он спокойно. Даже с каким-то упрямым достоинством.
Лера увидела, как изменились лица снаружи. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.
— А-а-а... — протянули сразу несколько голосов. — Универсам, значит.
Всё случилось слишком быстро. Его схватили за куртку, дёрнули. Он ударил первым — коротко, отчаянно — но против него была толпа.
Его вытолкнули на остановку, в жёлтый свет фонаря. Удар. Ещё. Он споткнулся, но поднялся, закрыл лицо руками.
— Смотри, какой герой, — засмеялся кто-то.
Лера вскочила с места.
— Эй! — закричала она, голос сорвался, разрезав пустой салон. — Перестаньте!
Она рванулась к дверям, но в этот же момент Кирилл резко развернулся и грубо схватил её за руку.
— Сиди! — прошипел он. — Ты чё, дура?!
Она дёрнулась, но он был сильнее. Вцепился крепко, почти больно.
— Отпусти! — выкрикнула Лера, уже почти в панике.
Двери захлопнулись с глухим металлическим ударом.
Трамвай тронулся.
Через стекло она ещё секунду видела, как Ералаш падает на колени, как над ним нависают фигуры, как жёлтый свет фонаря дрожит от движения.
Потом остановка осталась позади.
Лера сидела, тяжело дыша, с онемевшей рукой и пустотой внутри, понимая одну страшную вещь:
она только что стала свидетелем того, от чего уже нельзя просто отвернуться.
Трамвай едва успел затормозить на следующей остановке, как Лера рванулась к дверям.
— Откройте! — почти выкрикнула она, но двери уже разошлись сами.
Она выскочила на улицу и сразу побежала — не оглядываясь, не думая, куда ставит ноги. Асфальт был тёплый, воздух резал лёгкие, сердце колотилось где-то в горле. Она бежала в обратную сторону, туда, где под жёлтым фонарём осталась та остановка.
Тишина там была ненормальная. Слишком.
Ералаш лежал на земле, чуть на боку, неловко поджав руку под себя. Грудь поднималась неровно. Он сплюнул — тёмное, густое, и Лера сразу поняла: кровь.
— Эй... — голос сорвался, она упала рядом на колени. — Эй, слышишь меня?
Она осторожно тронула его за плечо.
— Не вырубайся. Пожалуйста. Только не сейчас.
Его глаза были приоткрыты, мутные, будто смотрели сквозь неё.
— Слышишь? — быстрее заговорила Лера, сама не замечая, как дрожит голос. — Ты только держись, ладно? Чуть-чуть. Ещё немного.
Она провела ладонью по его щеке — горячая кожа, липкая от крови.
— Не засыпай... если уснёшь — всё, понимаешь? Нельзя. Посмотри на меня. Вот так, да.
Он что-то невнятно выдохнул, попытался пошевелиться и снова сплюнул.
— Тише, не надо, — сразу сказала она, прижимая ладонь к его груди. — Просто дыши. Вот так. Раз... два... со мной.
Слёзы подступили внезапно, но она заставила себя не плакать.
— Ты же пацан, — прошептала она, наклоняясь ближе. — Ты же сказал... Универсам. Значит, крепкий. Такие не ломаются, слышишь?
Она оглянулась по сторонам — пусто, ни людей, ни шагов. Только гул где-то далеко и стрекот насекомых.
— Помощь сейчас будет, — соврала Лера, сама не зная, кому именно — ему или себе. — Ты только не закрывай глаза. Поругайся со мной, если хочешь. Только не молчи.
Она сжала его руку.
— Пожалуйста... ещё чуть-чуть. Просто продержись. Ты не один. Я здесь.
И в этот момент она поняла: страх ушёл.
Осталось только одно дело — чтобы он выжил.
***
Качалка была забита тяжёлым, застоявшимся воздухом — потом, железом и сигаретным дымом. Лампа под потолком мигала, отбрасывая жёсткие тени на стены. Гантели лежали разбросанными, но никто к ним не тянулся. Все ждали.
Кирилл сидел на скамье, сгорбившись, локти упирались в колени. Лицо распухло, под глазом наливался синяк, губы были разбиты. Он всё время сглатывал, будто во рту стоял привкус крови.
Начал он глухо, не поднимая глаз.
— Всё нормально было. Я влетел в трамвай, Миша двери держал... Он думал пацаны наши опаздывали.
Он замолчал, будто заново видел ту остановку.
— Там они и были. С Разъезда наверное. Сразу понял — плохо дело. Слишком много их.
Кащей стоял у стены, неподвижный, как часть помещения. Лицо спокойное, закрытое. Он не шевелился, не перебивал, не задавал лишних вопросов. И от этого тишина становилась ещё тяжелее.
— Они начали... как всегда, — продолжил Кирилл, торопливо, будто боялся остановиться. — «Откуда будешь», «с какого района». Миша... — голос сорвался, он шумно выдохнул. — Ералаш не стал юлить. Сказал — Универсам.
В качалке кто-то тихо втянул воздух сквозь зубы.
— Их переклинило, — Кирилл поднял взгляд на секунду и тут же отвёл. — Его вытащили. Сразу. Я полез за ним, честно. Я не стоял.
Он сжал кулаки, костяшки побелели.
— Ударили сзади. Я даже не понял чем. Просто — темнота.
Он замолчал, провёл ладонью по лицу, размазывая кровь.
— Очнулся... трамвая уже не было. И Миша... — голос стал почти шёпотом. — Он лежал. Не двигался. Я звал... тряс... а он холодный уже был.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как железо.
Кащей медленно оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов вперёд. Его движения были неспешными, выверенными. Он остановился напротив Кирилла, слишком близко, заставляя того поднять голову.
— Узнал кого-нибудь? — спросил он спокойно.
Голос был ровный, почти мягкий. От этого вопрос звучал страшнее любого крика.
Кирилл судорожно сглотнул.
— Нет... — ответил он быстро. — Темно было. Капюшоны. Все одинаковые. Я никого... никого не узнал.
Он говорил слишком торопливо, словно боялся паузы.
Кащей смотрел на него долго. Не моргая. Взгляд тяжёлый, внимательный, будто он уже знал ответ и просто проверял.
— Точно? — переспросил он тихо.
Кирилл кивнул, почти дёрнувшись:
— Точно. Клянусь.
Кащей кивнул. Один раз.