ГЛАВА 23
Pov: Влас
Изначально в семье нас было двое. Я и мама. Мой родной отец, скажем, ушел за хлебом, как только узнал о беременности моей юной матушки. Ему было за тридцать, а ей семнадцать. Я даже не стал спрашивать, как это так получилось. Слинял, да слинял. Когда мне было полтора года, мама нашла себе нового мужчину. Надежного, добротного. Влюбились в друг друга - чума-а-а. Она - стройненькая молодая блондинка, высокая, начитанная. Он - амбициозный, длинноволосый белобрысый шкаф - два на два, с высшим финансовым образованием. Ему на тот момент исполнилось двадцать три года, как мне сейчас. Характер - сталь, гранит! За свою любовь горой. «Совет, да любовь!» - говорили все соседи, увидев маму не с тем зачуханным алкашом, которому осталось жить два дня, а с Владимиром Агневским. И имя говорящее и фамилия. Только вот, кто бы мог подумать, что за восемнадцатилетней Евой стоит годовалый сын. Поначалу, отчима это особо не смутило. Есть и есть. Но я стал для них первой ссорой. И последней. Не смотря на нелюбовь отчима, мама меня безумно любила. Души во мне не чаяла.
- Власюша, Власик мой. Богатырем вырастишь, жену и маму защищать будешь! - сюсюкалась со мной мама с раннего детства.
- Маму я сам защищу. Будет он еще мое место занимать. - Постоянно парировал собственник Вовочка.
Все их скандалы в будущем рассказывала мне мать отчима, которая наблюдала за всем этим цирком сына. Говорила, как был ревнивым собственником, так и остался.
И чтобы его любимая девушка не была занята только чужим сыном, он специально сделал так, чтобы через девять месяцев у нее на руках была еще и моя вечно орущая мелкая. Впоследствии таких необговореных действий им пришлось расписаться. Что дало Агневскому еще один плюсик.
Самое первое мое воспоминание, это как мама подарила мне на Новый год, что-то очень крутое для тех лет. Я тогда очень обрадовался подарку. Скорее всего, это была машинка на пульту управления, точно уже не помню. Мне было всего шесть. Но как только мама ушла к подружке за хорошим шампанским, первый раз я увидел гневные глаза отчима.
- Ты хоть знаешь, сколько она денег на все твои побрякушки потратила?! Последние свои копейки в тебя дурака влила! - орал мне Владимир, пока я сидел на старом, но опрятном кресле и смотрел советский мультик, ожидая маму. В тот момент я не знал, что все такие истерики будут заканчиваться избиением, и всегда втайне от матери. В первый раз была пощечина. Следующие разы страдали ляжки или спина. Бил он так, чтобы не оставалось синяков, но при этом было больно. Я терпел. Хоть и был мелким, но не ныл и молчал. Думал, что поступаю правильно. Нефиг, мол, сопли вешать, мужик ведь.
Только потом оказалось, что деньги-то были далеко не последние. Отчим ни копейки не давал жене на мое содержание, и мама работала, нет, пахала, только ради моей жизни. Все его деньги уходили в любимую доченьку. «Роднульку. Гордость!» каждый раз вспоминаю эти ласковые слова в сторону Янки. Конечно, меня за человека не принимали, а Яночке мы купим все самое лучшее. Только, кто бы мог подумать, что мелкая у нас тоже не пальцем деланная. Яна с детства терпеть не могла отца, ведь видела его отношение ко мне, и любила брата больше, чем родного папочку. Он ей нужен был, поначалу для шикарных домиков с мини-куклами, а чуть постарше, для лимитированной детской косметики и крутого блестящего рюкзака в гимназию. Глазки она строить умеет, это уж я знаю.
Может, мы с ней и были против ее отца, но с мамой мы были как с лучшей подружкой. Все секреты в доме, и за его пределами хранились у нее. Все часы, проведенные за телевизором втайне от отчима - маминых добрых рук дело. Все фантики от сотни граммов шоколадных конфет прятала вглубь мусорного бака тоже мама. И воспитала она нас как людей.
Но, не смотря на отношение отчима ко мне, мне никогда в голову не приходило, что мама может уйти от него. Как только Агневский приходил с работы и целовал ее в лоб, она тут же расцветала и глаза у нее становились, как у восьмиклассницы - лучистые, влюбленные... «Главное, что мама счастлива», смотрел я на них и уходил с тяжелым вздохом подальше в свою комнату, чтобы мне не влетело за разбитую кружку, которую разбила, вообще-то Яна. Хоть ей бы ничего и не было, она все равно шугалась, думала, что ей так же будет влетать, как и мне. А я как мужик ее прикрывал.
Только вот с мелкой мы виделись лишь по каникулам. В шесть лет отец отдал ее в лучшую гимназию, среди ближайших городов, в то время, как я ходил в обычную непримечательную школу. Ее гимназия находилась в городе, где проживает мать отчима, то есть бабушка Янки. Между городами смешное расстояние, поэтому родители не побоялись отвезти туда Янку. Так и жили мы на два города и виделись раз в два месяца. Зато, за эту неделю каникул мы отрывались по-полной, да так, что я потом ходил, загибаясь от боли в спине.
- Ничего, Влась. Баба мне говорит, что до свадьбы все заживет, - шептала мелкая, гладя меня по больной, от любви отчима коже.
Раньше я был отчаянным, забивным. Все палки на районе мои. Свору свою собирал, драться ходили. Мама постоянно отчитывала меня, когда я шипел от боли в разных частях тела или приходил домой с фонарем под глазом. Отчим пользовался этим и бил уже, не стесняясь, чтобы оставались жуткие ссадины и синяки. Знал, что, все равно жена подумает, что этот гаденышь опять на улице подрался.
- Еще одна такая выходка и дома у бабы Вари запру! - подшучивала угрозой мама, пугая меня дачей Янкиной бабушки. Мы с мелкой всегда боялись скрипучих полов в ее доме. Думали, что под полом точно есть нижний этаж, где собирались все демоны и призраки поселка, а как только мы скрипели старыми досками, монстры могли проснуться. По этому, я старался приезжать туда как можно реже...
- Эту бродяжку лучше сразу выгнать на улицу, чтобы за еду цапался, а не по приколу, - гордо произнес Агневский, затягивая галстук у горла, перед выходом на работу.
- Вова, фу! Если сам на улице таких слов понабрался, не надо на моего сына перебрасывать! - принимала моя мать со смехом, зашивая мой пиджак, который я порвал веткой на улице.
- Шутка-юмор, любимая, - подошел к нам тот и звонко чмокнул смеющуюся жену в лоб. Но кто бы видел, что его глаза в этот очаровательный момент не невинно прикрыты, а ядовито пялят на меня. «Молчи, сопля», читалось в его взгляде. Я смотрел на него также, пытаясь дать понять, что я тоже в этой семье кто-то, а не что-то. Так больно мне за гаражами ноги никто не смог бы отбить.
С тех моментов во мне начала зарождаться первая волна агрессии. Не знал я еще, что с волной, по мере возраста, придет и неконтролируемое цунами.
С возрастом я рос, как физически, так и морально. Проблемы с Владимиром были обыденностью, и я стал постепенно принимать это, как данное. При очередных его недовольствах я соглашался и говорил, какой же я плохой мальчик и негодяй последний. Тому, естественно, не нравился мой тон, от чего я еще больше получал в дальнейшем. Я не давал отпор, хотя мог. Не могу объяснить, но был жесткий принцип того, что стану взрослее и он обязан поплатиться за все выходки. И он поплатился. Только мне не стало от этого легче, ведь с ним поплатилась и мама.
В тот день был мой День рождения. Я после школы сидел дома и ждал, пока мама с мужем привезут Яну и бабу Варю, и мы все вместе проведем мой двенадцатый день рождения. Как семья. Я впервые захотел быть идеальным для Агневского, только хоть бы он не нашел повод оторваться на мне, хотя бы сегодня. Хоть и знал, что это не возможно. Он всегда найдет, до чего докопаться.
Май. Теплые лучи пробиваются сквозь деревянное окно не нового, но хорошего и большого дома. Дома Агневского, который построил его дед. А в дальнейшем его величество Владимир разрешил мне жить в одной самой маленькой комнатке этого дома. Я сидел в своей комнате и дописывал математику, ведь мама попросила заняться уроками даже в такой особенный для меня день. Я не мог ослушаться ее. Дописывая пример с дробями, я думал о том, как буду хвастаться перед мелкой, что такой взрослый и решаю настолько сложные примеры. Только, даже, когда в окне было уже темно, родных не было. Шел девятый час вечера, а я все сидел и, как верный пес, ждал семью. Глядел в окно, может вот-вот и приедет машина Агневского, вместе с мамой, Янкой и бабушкой.
Послышался звук открывающейся двери только тогда, когда на часах стрелка была в самом верху. Двенадцать часов ночи. Я сладко зевнул и с натянутой улыбкой побежал в прихожую, готовясь говорить, как я всех ждал и рад всех видеть. Но улыбка незаметно сползла с моего лица, когда я увидел на пороге лишь одну бабу Варю. Она упала на колени и горько заплакала. Выглядела не очень опрятно. Юбка и накидка были все в грязи, а седые длинные волосы растрепанны. Я тогда подбежал и обнял ее, успокаивая, хоть и не знал, от чего же. Она проплакала всю ночь, лежа со мной на моей кровати, а я даже слова ни сказал. С детства был очень понимающим и всегда давал людям выплакаться, чтобы они не чувствовали себя одиноко.
Наутро бабушка разрешила не идти мне в школу, при этом постоянно гладила меня и пыталась отчего-то успокоить. Я не понимал, где мама, Яна и Владимир. На второй день такого ада, я не выдержал и спросил, где же все. Она лишь прошептала, что сегодня мы поедем к ним. Я обрадовался.
- Я так соскучился по маме! Надеюсь, она по мне тоже, - пропел я бабушке, а по ее щеке опять покатилась горькая слеза.
В обед баба Варя вызвала такси, и мы приехали к маме и отчиму. На городское кладбище. Там стояли мутно знакомые мне родственники отчима и несколько его друзей. Все в черном, передавали друг другу четное количество разных красных цветов и многие тихо плакали в платочки. И тогда я понял, что произошло. Их больше нет. Только я мелкий вообще не понимал, что случилось. Я сбежал от ба и начал искать хотя бы их тела, чтобы, как в фильмах, посмотреть на родителей последний раз и поцеловать мамочку. С горькими слезами побежал между машинами, которых было пруд пруди, и спустя минут пять прижался к углу большой черной машины с православным крестами. И стал подслушивать, о чем говорят взрослые. Они обсуждали какую-то крышку. Закрыть ли ее сейчас, либо дать посмотреть родным на тела в последний раз. Я понял, что они говорят о моих маме и отчиме, и высунулся еще больше, чтобы хотя бы взглянуть на них в последний раз. Зря.
Я увидел два черных блестящих ящика на ножках. Я приподнялся на носочки и взглянул внутрь. Мое детское сердечко надломилось и посыпалось на эту умирающую проплаканную землю. Вместо лучистой озорной и самой красивой мамы я увидел сгоревшие страшные кости, которые ели походили на человека. Меня разбили изнутри.
- Где мама?.. - тихо пискнул я, будто мне не двенадцать, а пять, и все вдруг заметили меня. Я упал прямо на землю. Меня парализовало. Я не мог ни пошевелиться, ни что-нибудь сказать. Но у меня все еще были открыты глаза, а перед ними эта ужасная картина, будто я на ночь посмотрел запрещенный мамой фильм ужасов. Все начали паниковать, и весь фокус внимания перешел с траура на сына погибшей.
Когда меня подхватил какой-то мужчина на руки, я все же закрыл глаза, а снился мне сладкий сон, где мы с мамой разговариваем о всяком разном, а вокруг нас летают пушистые облака. Они нежно щекотали нам щеки, и мы вместе смеялись, убегая от пушистого и влажного дыма, который догнал все такую же смеющуюся маму. Но, к сожалению, не смог догнать меня. А в голове витал вопрос - как жить дальше, если у тебя отобрали последний кусочек наивного детского счастья?
А после я жил у бабы Вари. Она обустроила меня в другую школу. Я был уже семнадцатилетним кабаном, когда ба решила мне рассказать, что случилось тогда, пять лет назад. С того дня мы с ней никогда не разговаривали на эту тему. Для каждого эта потеря была травмой. Мне было непривычно (больно) об этом говорить, но я слушал ее и не перебивал.
- В тот день Ева с Вовой забрали нас с Яночкой и мы поехали к вам. Нынче погода была хорошая. Яночка то и дело по дороге ловила на себе солнечных зайчиков в машине, - грустно посмеялась бабушка, а я чуть улыбнулся, вспоминая, что мелкая по сей день обожает теплое солнце. - Дорога была хорошая, ничего не предвещало беды. Только вот, когда Вова остановился на заправке, Ева выпрыгнула вслед за ним. Вид у нее был зверский. Они отошли подальше от машины, но я все равно все слышала. Они говорили о тебе, - взглянула на меня та. Взглянула очень горько. - В тот день Ева как-то узнала, что Вова относится к тебе слишком плохо...
- Я не хочу говорить об отчиме. - Отрезал я, не дослушав. Баба Варя лишь понимающе покачала головой и продолжила.
- Ева очень сильно злилась на Вову. Я никогда не видела ее такой... Она что-то кричала про развод, а Вова оттащил ее куда-то и пытался поговорить с ней нормально, но... - бабушка сделала паузу и глубоко вздохнула. Я взял ее морщинистую, но родную по духу руку, в свою. Она снова нуждалась в поддержке. Как в тот день. - Но они не заметили сзади грузовик. У того отказали тормоза и он наехал прям... А после загорелся. Я чудом успела выпрыгнуть с Яной из машины и побежать в противоположную сторону. Все-то время, пока ты ждал нас, я не отходила от пожарных машин, надеясь на чудо Божье. Потом меня отвезли до дома. Яну я оставила у соседки, чтобы та так не переживала. У той подружка Стешка, не разлей вода. И... Я поехала к тебе. Для города это происшествие стало лишь проблемой из-за кучи судов с нами, и минусом одного рабочего грузовика. Но для нашей семьи - травмой на всю жизнь.
Хоть с того момента прошло много лет, я составил эту картину, где четко представлял их ссору. Ссору обо мне. Последние их минуты жизни они провели в ругани. Из-за тебя, до сих пор издевается надомной внутренний голос.
Так я и стал сиротой. После рассказа я искренне поблагодарил ба, за то, что она приняла меня, как родного внука и не стала примыкать примеру сына.
После покупки первого байка я часто стал зависать на дальних трассах города, на которых машин было единицы. Я думал, что это на руку. На обычных проезжих трассах были пробки и нередко аварии. Но, как оказалось, аварии бывают даже среди двух одиноких машин по всей трассе. И я участвовал в них. Только был ни пострадавшим, ни инициатором, а тем, кто вовремя замечал происшествие и успевал вызвать все необходимые службы спасения, спасая, тем самым, несколько жизней. Язык не поворачивается назвать себя героем или чудо-спасителем. Это чистая случайность и на моем месте так поступил бы каждый, окажись рядом. Я не горжусь этим. Но в такие моменты с души сбрасывается по одной тонне груза, ведь я до сих пор чувствую вину, за то случайное происшествие моей семьи.