Глава 11
Я выплевываю ягоды и тщательно вытираю язык краем куртки. Мы полощем рты водой, потом падаем друг другу в объятия.
- Ты ничего не успел проглотить? - спрашивает она.
Я качаю головой.
- А ты?
- Если бы проглотила, то была бы уже мертвой, - говорит она.
Ничего не слышно за ревом толпы, внезапно раздавшимся из репродукторов.
Над нами возникает планолет, и оттуда спускают две лестницы. Китнисс не отпускает меня от себя. Обнимает меня рукой, помогает подняться, и мы оба становимся на первую ступеньку одной из лестниц. Электроток приковывает нас к месту; сейчас я этому рад, потому что не уверен, что сумею удержаться сам. Голова у меня опущена вниз, и я вижу, что, пока мы сами обездвижены, кровь из голени продолжает свободно вытекать. Как только за нами закрывается люк и ток отключают, я падаю без сознания.
Проснувшись, я вначале боюсь пошевелиться. Я лежу в комнате, в которой нет ничего, кроме моей кровати и голых стен. Ни окон, ни дверей. Потолок светится мягким желтым светом. Воздух пропитан резким лекарственным запахом. В мою правую руку вставлено несколько трубочек, уходящих другими концами в заднюю стену. Я раздет, свежие простыни приятно ласкают кожу. Осторожно поднимаю левую руку. Она чисто вымыта, ногтям придана безупречно овальная форма, и даже шрамы от ожогов заметно уменьшились. Я ощупываю щеку, губы, провожу пальцами по мягким шелковистым волосам и - рука застывает на месте. С замиранием сердца трогаю ногу. О нет. Пусто. Я лишился половины ноги. С другой стороны это значит я не умер.
Пробую сесть, но широкая лента вокруг талии не дает мне приподняться больше чем на несколько дюймов. Мне становится страшно, я пытаюсь взобраться выше на подушку и освободиться, и тут часть стены отодвигается в сторону и в комнату входит рыжеволосая безгласая. Увидев ее, я успокаиваюсь и прекращаю свои попытки. Девушка ставит мне на ноги поднос и, нажав кнопку, приподнимает верхнюю часть кровати. Пока она поправляет подушки, я решаюсь на самый важный вопрос.
- С Китнисс все в порядке? - говорю я так громко и четко, как только позволяет мой охрипший голос, чтобы никто не подумал, что мы что-то скрываем.
Когда безгласая уходит и дверь за ней бесшумно закрывается, я с жадностью набрасываюсь на еду. Тарелка прозрачного бульона, маленькая порция яблочного пюре и стакан воды. Это все? - думаю я разочарованно. Победителю могли бы дать чего-нибудь получше. Впрочем, даже этот скудный обед я доедаю с трудом. Желудок, кажется, сжался до размеров грецкого ореха. Странно, ведь еще вчера на арене у меня не было проблем с аппетитом.
Обычно после Игр до представления победителя проходит несколько дней. За это время грязного, изголодавшегося, израненного дикаря приводят в человеческий вид. Цинна и Порция сейчас готовят нам наряды для встречи с публикой. Хеймитч и Эффи устраивают банкет для спонсоров, просматривают вопросы для наших последних интервью. Дома, в Дистрикте-12, наверное, все из кожи вон лезут, организуя праздник в честь нашей победы: еще бы - такого уже лет тридцать не бывало.
Домой! Скоро я буду дома! Скоро МЫ будем дома!
Хочу выбраться из этой кровати. Увидеть Китнисс, узнать, что творится вокруг. И с какой стати я должн лежать? Я прекрасно себя чувствую. Едва я снова пытаюсь вылезти из-под ленты, по одной из трубок в вену мне вливается холодная жидкость, и почти сразу я отключаюсь.
Это происходит раз за разом. Я просыпаюсь, ем, и, хотя уже не делаю попыток встать, меня снова усыпляют. Я словно нахожусь в сумерках, замечаю только отдельные детали. Рыжеволосая девушка больше не приходит, шрамы постепенно исчезают и - может мне только кажется? - иногда я слышу громкий голос мужчины. Он не сюсюкает по-капитолийски, говорит грубовато и просто, как у нас дома. От этого голоса мне становится спокойнее: кто-то присматривает за мной и не даст меня в обиду.
И вот наконец я просыпаюсь, и к моей правой руке ничего не присоединено. Ленты вокруг пояса тоже нет, ничто не сковывает мои движения. Я хочу встать и замираю, увидев свои руки. Кожа идеальная - нежная и розовая. Исчезли не только шрамы, полученные на арене, но и давние, накопившиеся за годы.
Оглядываю ногу и вижу протез. Страшный. Спускаю ноги на пол, беспокоясь, смогу ли устоять, но они крепкие и сильные. В изножье кровати лежит одежда. Такую мы носили на арене. Я вздрагиваю и таращусь на нее, как будто она с зубами. Потом вспоминаю: да, именно так полагается выходить к своей группе подготовки.
Я быстро одеваюсь и кручусь у стены, где скрыта дверь. Она открывается, и я выхожу в широкий пустой коридор. Других дверей не видно, однако они должны быть. И за одной из них Китнисс. Теперь, когда я пришел в себя и могу двигаться, я волнуюсь за неё все больше и больше. Скорее всего, с ней все в порядке, безгласая не стала бы врать. Но я хочу убедиться сам.
- Китнисс! - кричу я.
В ответ слышу свое имя. Жеманный голос по привычке вызывает раздражение, потом я осознаю, что буду рад увидеть Эффи.
Оборачиваюсь и вижу в большом зале в конце коридора их всех - Эффи, Хеймитча и Порция. Не раздумывая, со всех ног бросаюсь к ним. Возможно, победителю следует вести себя сдержанно и с достоинством, - особенно если он знает, что его снимают, - но мне все равно. Эффи даже прослезилась, приговаривая, что всегда считала нас жемчужинами. Порция просто крепко обнимает меня, не говоря ни слова. Потом я замечаю, что нет Цинны, и у меня опускается сердце.
- Где Цинна? Он с Китнисс? Что с ней? Она в порядке? - выпаливаю я.
- Все хорошо. Просто распорядители хотят, чтобы вы встретились на церемонии и это увидели зрители, - успокаивает Хеймитч.
- Правда? - говорю я. Страх отступает. - Я бы и сам хотел это увидеть.
- Иди с Порцией. Она тебя подготовит, - говорит Хеймитч.
Больница находится глубоко под землей, ниже тренировочного зала, где трибуты учатся вязать узлы и метать копья. Окна затемнены, у дверей стоят несколько охранников. Больше никого. Мы идем к лифту для трибутов. Шаги гулко раздаются в пустом помещении. Пока мы поднимаемся на двенадцатый этаж, в голове у меня проносятся лица всех, кто был здесь вместе со мной, но уже никогда не вернется, и в груди что-то тоскливо сжимается.
Двери лифта разъезжаются, и меня окружает команда подготовки. Они говорят все разом - так быстро и возбужденно, что я ничего не могу разобрать. Общее настроение понятно: они страшно рады видеть меня снова. Я тоже рад их видеть.
Меня ведут в столовую, где я получаю настоящий обед: жаркое из говядины, горошек и мягкие булочки. Правда, за моим рационом по-прежнему строго следят: когда я прошу добавки, мне отказывают.
- Нет-нет, мы ведь не хотим, чтобы на сцене все это выскочило наружу!
Когда я смотрюсь на себя в зеркало, замечаю только, какой я стал тощий. Наверное, сразу после арены было еще хуже, но и сейчас у меня можно пересчитать все ребра.
Мне включают душ, заботливо выбирая нужный режим. После душа занимаются прической, ногтями и макияжем, треща при этом без умолку. Моего участия в разговоре почти не требуется, и это меня вполне устраивает. Странно: речь идет об Играх, а они все время говорят о себе, где они были, что делали и как себя чувствовали в то время, когда на арене что-то случалось. «Я еще даже не вставал!»-«Я только покрасила себе брови!» --«Клянусь, я чуть в обморок не грохнулась!» Главное - они. Какая разница, что чувствовали умирающие мальчишки и девчонки на арене! -
У нас в Дистрикте-12 не принято смаковать Игры. Мы смотрим их, стиснув зубы, потому что должны, и, как только передачи заканчиваются, побыстрее возвращаемся к своим повседневным делам. Сейчас я стараюсь отвлечься от болтовни, чтобы окончательно не возненавидеть всю эту компанию.
Входит Порция. В руках у неё смокинг.
Странное ощущение. Я совсем не похож на себя в этом костюме, но думаю всем понравится мой вид. Я сгораю от нетерпения. Скорее бы её увидеть.
- Ну, что скажешь? - спрашивает Порция.
- По-моему, это - лучшее, - говорю я.
- Я подумала, что Китнисс так понравится больше, - отвечает Порция как-то неуверенно.
Китнисс? Нет. Кому есть дело до неё? Капитолий, распорядители, публика- вот, что важно. Не пойму, в чем дело, хотя очевидно одно: расслабляться рано, Игры еще не закончились. Своим деликатным, уклончивым ответом намекает мне что-то. То, о чем нельзя говорить даже при своих ассистентах.
Мы спускаемся на этаж, где проходили тренировки. По традиции главных участников церемонии поднимают на специальных лифтах из-под сцены: вначале ассистентов стилиста, потом куратора-сопроводителя, стилиста и ментора, и наконец самого победителя. Поскольку в этом году победителей двое, а куратор, как и ментор, только один, все будет происходить немного не так. Я стою в плохо освещенном помещении под сценой на новом металлическом диске, который здесь установили специально для меня. Пахнет свежей краской, кое-где остались кучки опилок. Порция с помощниками ушли переодеваться и занимать места на своих подъемниках; я совсем один. Шагах в двадцати от меня в полумраке - временная перегородка. Наверное, за ней Китнисс.
Толпа орет так громко, что я даже не слышу, как ко мне подходит Хеймитч. Я испуганно отскакиваю в сторону, когда он касается моего плеча, будто все еще нахожусь на арене.
- Успокойся, это всего лишь я. Дай-ка на тебя взглянуть, - говорит он. Я поднимаю руки и поворачиваюсь. - Неплохо.
Звучит не особенно ободряюще.
- Что-то не так? - спрашиваю я.
Хеймитч осматривается в моей затхлой темнице - кажется, он принимает решение.
- Все хорошо, - говорит он.
Странная просьба со стороны Хеймитча. Хотя теперь мы оба победители, возможно, это меняет дело. Мы пожимаем руки и он одними губами произносит:
- Парень, будь собой.
Я чувствую, как по спине бегут мурашки, а сам смеюсь, будто Хеймитч рассказывает что-то очень веселое:
- Что происходит?
Хеймитч отступает и поправляет бабочку у меня на шее.
- Ты всё поймешь.
Эти слова могут относиться к чему угодно.
Воздух здесь внизу сырой и затхлый. Мне трудно дышать. Кожа покрывается холодным, липким потом. Я боюсь, что сцена сейчас обрушится и погребет меня под обломками.
На арене и то было лучше. Там меня бы убили, и дело с концом.
Грохочет гимн. Цезарь Фликермен приветствует зрителей. Знает ли он, как много сейчас зависит от каждого слова? Скорее всего, да. И он захочет нам помочь. Толпа разражается аплодисментами, когда объявляют группу подготовки. Представляю, как они сейчас скачут по сцене и по-дурацки кланяются. Беззаботные и глупые. Они точно ни о чем не подозревают. Следующая очередь Эффи. Как долго она ждала этого момента. Надеюсь, она сможет им насладиться. Пусть голова у Эффи забита всякой чушью, в интуиции ей не откажешь. Думаю, она, по крайней мере, догадывается, что у нас неприятности. Порцию и Цинну встречают овациями: они были великолепны, несмотря на то что мы - их первые подопечные. Потом появляется Хеймитч, и эмоции толпы перехлестывают через край. Крики, аплодисменты и топот ног не прекращаются минут пять. Еще бы! Хеймитчу удалось то, чего не удавалось никому прежде: вытащить не одного своего трибута, а обоих. Прямо сейчас. Пластина начинает поднимать меня наверх.
Море света. Рев толпы, от которого вибрирует металл под ногами. Сбоку от меня - Китнисс. Она такая здоровая и красивая что я едва узнаю её. Только улыбка и глаза ничуть не изменились: здесь, в Капитолии, она точно такая же, как и у ручья. Я делаю пару шагов и она бросается мне на шею. Я покачнулся и едва удержался на ногах. Мы так и стоим, обнявшись, пока зрители безумствуют, и я целую её.
Минут через десять Цезарь Фликермен похлопывает меня по плечу, желая продолжить шоу, а я, не оборачиваясь, отмахиваюсь от него как от назойливой мухи. Публика стоит на ушах, я делаю как раз то, что ей нужно.
Наконец Хеймитч нас разнимает и с благожелательной улыбкой подталкивает к трону. Обычно это узкое разукрашенное кресло, сидя на котором победитель смотрит фильм с наиболее яркими моментами Игр. Поскольку в этот раз нас двое, распорядители позаботились о роскошном бархатном диване, точнее диванчике; отце назвал бы его уголком влюбленных, так как на нем могут уместиться только двое. Китнисс садится так близко ко мне, что практически оказывается у меня на коленях. Она снимает сандалии, забрасывает ноги на диван и склоняет голову на мое плечо. Я сразу же обнимаю её одной рукой, как в пещере, когда мы жались друг к другу, чтобы согреться. Моя рубашка сшита из такой же желтой ткани, что и платье Китнисс.
Цезарь Фликермен отпускает еще пару шуточек, и начинается основная часть программы - фильм. Он будет идти ровно три часа, и его посмотрят во всем Панеме. Свет тускнеет, на экране появляется герб. Внезапно я понимаю, что не готов к этому. Я не хочу видеть смерть двадцати двух своих соперников и собратьев по несчастью. Я и так видел слишком много. Сердце бешено колотится в груди, мне хочется сорваться и убежать. Как выдерживали прежние победители, да еще в одиночку? Я вспоминаю прошлые годы... Пока идет фильм, в углу экрана время от времени показывают победителя, как он реагирует на увиденное. Некоторые ликуют, торжествующе вскидывают руки, бьют себя кулаками в грудь. Большинство выглядят отрешенными. Что до меня, то я остаюсь на месте только благодаря ей, и лишь сильнее сжимаю её ладонь.
Уместить несколько недель Игр в трехчасовую программу - задача не из легких, особенно если учесть количество камер, одновременно работавших на арене. Поэтому волей-неволей телевизионщикам приходится выбирать, какую историю они хотят показать. Сегодня это история любви. Конечно, мы с Китнисс победители, и все же с самого начала фильма нам уделяют слишком много внимания. Но я рад, так как меньше времени останется для смакования убийств.
Первые полчаса посвящены событиям перед Играми: Жатве, выезду на колесницах, тренировкам и интервью. Показ сопровождается бодрой музыкой, и от этого жутко вдвойне: почти все, кто на экране, сейчас мертвы.
Потом - арена. Кровавая бойня у Рога во всех ее ужасающих подробностях. Дальше в основном показывают меня и Китнисс, чередуя наши злоключения со сценами гибели других трибутов. Главный герой, безусловно я. Наша романтическая история полностью моя заслуга. Теперь она видит то, что видели зрители: как я сбивал профи с её следа, не спал всю ночь под деревом с осиным гнездом, дрался с Катоном и даже, когда лежал раненый в грязи, шептал в бреду её имя. Китнисс пережила больше: увертывается от огненных шаров, сбрасывает гнезда, взрывает запасы профи (значит мне не показалсь и я слышал взрыв) - до тех пор пока не теряет Руту. Ее смерть показывают подробно: удар копья, стрела Китнисс, пронзившая горло убийцы, последний вздох Руты. И песня. От первой до последней ноты. Она опустошена.
Ту часть, когда она осыпает Руту цветами, пропускают. Так и должно быть. Даже это пахнет своеволием.
Китнисс снова на экране, когда объявляют новое правило Игр: в живых могут остаться двое. Она кричит мое имя и зажимает руками рот. Я сжимаю её ладонь крепче. Она думала обо мне. Если до сих пор она казалась безразличной ко мне, то теперь наверстывает сполна: находит меня, ухаживает за мной, идет на пир, чтобы добыть лекарство. И целует меня по каждому поводу.
Переродки. Смерть Катона. Это, наверное, самое кошмарное, что было на арене.
Наконец, решающий момент: наша попытка самоубийства. Зрители шикают друг на друга, чтобы ничего не упустить.
Я благодарен создателям фильма за то, что они заканчивают его не победными фанфарами, а сценой в планолете, когда Китнисс бьется в стеклянную дверь и кричит моё имя. Сейчас я еле сдерживаю слез. Она любит меня. По-настоящему.
Снова играет гимн, и мы встаем. На сцену выходит сам президент Сноу, следом за ним маленькая девочка несет на подушке корону. Корона только одна; толпа недоумевает - на чью голову он ее возложит? - но президент берет ее и, повернув, разделяет на две половинки. Одну он с улыбкой надевает на мою голову. Повернувшись к Китнисс, Сноу все еще улыбается, но колючий взгляд прожигает её. Взгляд змеи.
Бесконечные поклоны и овации. Рука уже чуть не отваливается от приветственных взмахов толпе, когда Цезарь Фликермен наконец прощается со зрителями и приглашает их завтра смотреть заключительные интервью. Как будто у них есть выбор.
На очереди праздничный банкет в президентском дворце. Правда, нам поесть почти не удается: капитолийские чиновники, и особенно щедрые спонсоры, отталкивают друг друга локтями, чтобы с нами сфотографироваться. Мелькают сияющие лица. Все пьют и веселятся. Весь вечер не отпускаю руку Китнисс.
Солнце уже показалось из-за горизонта, когда мы, валясь с ног от усталости, возвращаемся на двенадцатый этаж Тренировочного центра. Я надеюсь, что теперь у меня будет время перекинуться словечком с Китнисс, но Хеймитч отправляет меня вместе с Порцией сделать какие-то приготовления для интервью.
- Почему мы не можем поговорить? - спрашиваю я.
Порция пожимает плечами.
***
У меня пять минут, чтобы съесть тарелку мясного рагу, потом приходит группа подготовки. Я только успеваю сказать: «Зрители были от вас в восторге!» - и следующие пару часов мне можно не раскрывать рта. Затем Порция выпроваживает их за дверь и надевает на меня костюм.
Интервью будет проходить тут же рядом, в холле. Там освободили место, поставили диванчик и окружили его вазами с розовыми и красными розами. Вокруг только несколько камер и никаких зрителей.
Я выхожу и вижу Китнисс в белом легком платье и отвожу её в сторону:
- Я почти тебя не вижу. Хеймитч ни в какую не хочет подпускать нас друг к другу.
- Да, в последнее время он стал очень ответственным.
- Что ж, еще немного, и мы поедем домой. Там он не сможет следить за нами все время.
Мы усаживаемся, и Цезарь говорит:
- Не стесняйся, прижмись к нему ближе, если хочешь, вы очень мило смотритесь вместе.
Она снова забрасывает ноги на диван, и я притягиваю её к себе.
Кто-то считает: «10, 9, 8... 3, 2, 1», и вот мы в эфире.