Глава 12
Вся страна смотрит сейчас на нас. Цезарь Фликермен, как всегда, великолепен: дурачится, шутит, замирает от восторга. Еще на первом интервью мы легко нашли контакт друг с другом, так что поначалу мы беседуем как старые приятели.
Но постепенно вопросы становятся серьезнее и требуют более полных ответов.
- Пит, ты уже говорил в пещере, что влюбился в Китнисс, когда тебе было... пять лет?
- Да, с того самого момента, как я ее увидел.
- А ты, Китнисс, сколько времени потребовалось тебе? Когда ты впервые поняла, что любишь Пита?
- Э-э, трудно сказать...
Она улыбается и смотрит на свои руки.
- Что до меня, я точно знаю, когда меня осенило. В тот самый момент, когда ты, сидя на дереве, закричала его имя.
- Да, думаю, тогда это и случилось. Просто... Честно говоря, до этого я старалась не думать о своих чувствах. Я бы только запуталась, и мне стало бы гораздо тяжелее, если бы я поняла это раньше... Но тогда, на дереве, все изменилось.
- Как думаешь, почему это произошло? - спрашивает Цезарь.
- Возможно... потому что тогда... у меня впервые появилась надежда, что я его не потеряю, что он будет со мной.
Цезарь достает из кармана носовой платок и какое-то время будто бы не способен говорить, так он растроган. Я прижимаю лоб к её виску:
- Теперь я всегда буду с тобой, и что ты станешь делать?
Она смотрит мне в глаза:
- Найду такое место, где ты будешь в полной безопасности.
И когда я ее целуею, по залу проносится вздох.
Отсюда разговор естественным образом переходит к тем опасностям, которые нас поджидали на арене: огненным шарам, осам-убийцам, переродкам, ранам. И тут Цезарь спрашивает меня, как мне нравится моя «новая нога».
- Новая нога? - кричит Китнисс, совсем забыв про камеры, и задирает штанину на моих брюках. - О нет!
Вместо живой кожи она увидела сложное устройство из металла и пластика.
- Тебе не сказали? - негромко спрашивает Цезарь.
Она качает головой.
- У меня еще не было времени. - я пожимаю плечами.
- Это я виновата. Потому что наложила жгут.
- Да, ты виновата, что я остался жив.
- Это правда, - говорит Цезарь. - Если бы не ты, он бы истек кровью.
В её глазах стоят слезы, и она прячет лицо на моей груди, чтобы не расплакаться перед всей страной. Пару минут Цезарю приходится уговаривать её повернуться обратно к камерам. После этого он еще долго не задает ей вопросов, давая прийти в себя. До тех пор пока речь не заходит о ягодах.
- Китнисс, я понимаю, что тебе тяжело, но я все-таки должен спросить. Когда ты вытащила ягоды... о чем ты думала в тот момент?
Она отвечает едва слышно: - Я не знаю... я просто... не могла себе представить, как буду жить без него,
- Пит? Хочешь что-нибудь добавить?
- Нет. Я могу только повторить то же самое.
Цезарь прощается с телезрителями, и камеры выключают. Слышны смех и слезы, поздравления.
Я возвращаюсь в свою комнату, чтобы собраться к отъезду, но из вещей у меня ничего нет. Нас везут по улицам Капитолия в машине с затемненными окнами. На станции уже стоит поезд. Мы наскоро прощаемся с Цинной и Порцией; через несколько месяцев нам предстоит встретиться снова: мы вместе будем совершать тур победителей по всем дистриктам. Так Капитолий напоминает народу, что Голодные игры по-настоящему никогда не заканчиваются. Нам выдадут кучу никому не нужных почетных значков, и все будут притворяться, как нас любят.
Поезд трогается, мы погружаемся в темноту туннеля, затем выныриваем на свет. Впервые со времени Жатвы я дышу воздухом свободы. Эффи сопровождает нас обратно, Хеймитч, разумеется, тоже. Мы плотно обедаем и молча смотрим по телевизору повтор интервью. Теперь, когда Капитолий с каждой секундой становится все дальше и дальше, я снова начинаю думать о доме. Что будет с нами? Как мы станем жить? Китнисс превратилась в саму себя. Китнисс Эвердин. Девчонку из Шлака, которая охотится в лесах и продает добычу в Котле. Я долго смотрю на неё и замечаю, что её взгляд стал холодным. Всё меняется.
Поезд останавливается на дозаправку, и нам с Китнисс разрешают прогуляться по свежему воздуху. Охранять нас уже незачем. Мы идем, взявшись за руки, вдоль линии. Молча. Теперь, когда за нами никто не наблюдает, она молчит. Я останавливаюсь, чтобы нарвать ей цветов. Она сделала вид будто рада им. Да что с тобой такое?
Гейл. Внутри все холодеет при мысли о нём. Почему? Я не могу в этом толком разобраться, но у меня такое чувство, будто меня обманывыли. До сих пор меня это не слишком заботило: Игры отбирали все силы. Дома Игр не будет.
- Что-то не так? - спрашиваю я, в надежде что она просто устала.
- Нет, ничего.
Мы идем дальше, до конца поезда, туда, где вдоль линии растут только жиденькие кустики, в которых наверняка не спрятано никаких камер.
Я вздрагиваю, когда Хеймитч кладет руку мне на спину. Даже здесь, в глуши, он старается говорить тихо:
- Вы славно поработали. Когда приедем, продолжайте в том же духе, пока не уберут камеры. Все будет в порядке.
Китнисс смотрит ему вслед, избегая моего взгляда.
- О чем это он? - спрашиваю я.
- У нас были проблемы. Капитолию не понравился наш трюк с ягодами, - выкладывает она.
- Что? Что ты имеешь в виду?
- Это посчитали слишком большим своеволием. Хеймитч подсказывал мне, как вести себя, чтобы не было хуже.
- Подсказывал? Почему только тебе?
- Он знал, что ты умный и сам во всем разберешься.
- Я даже не знал, что было нужно в чем-то разбираться. Если Хеймитч подсказывал тебе сейчас... значит, на арене тоже. Вы с ним сговорились.
- Нет, что ты. Я же не могла общаться с Хеймитчем на арене.
- Ты знала, чего он от тебя ждет, верно? - она молчит - Да? - я бросаю её руку, - Все было только ради Игр. Все, что ты делала.
- Не все.
- Не все? А сколько? Нет, неважно. Вопрос в том: останется ли что-то, когда мы вернемся домой?
- Я не знаю. Я совсем запуталась, и чем ближе мы подъезжаем, тем хуже.
Я жду, что она скажет что-то еще, жду объяснений, а она просто молчит.
- Ну, когда разберешься, дай знать. - мой голос пронизан болью.
Я захожу к себе в купе и хлопаю дверью. Да как она могла так со мной? Использовала. Сыграла на моих чувствах. Какой я дурак... Я швыряю поднос с кувшином и бокалами. Бью кулаками о стены. Ненавижу. За что? Лучше бы я умер. Почему я не умер? Боль. Она не сравнится ни с одной из тех, что я испытывал раньше. Душа разрывается на части. Слёзы текут сами по себе. Мне плевать, что обо мне подумают. Как пережить это? Сердце вырвано и растоптано... А она вернется к своему охотнику и будет счастлива.
Когда я немного успокаиваюсь, ко мне стучится Хеймитч:
- Давай поговорим.
Я открываю дверь.
Мы садимся за маленький стол напротив друг друга. Хеймитч без слов берет два бокала и наполняет их какой-то жидкостью.
- Пей. Станет легче.
Я выпиваю стакан и еле сдерживаю его в себе.
- Зачем вы так со мной? - спрашиваю я.
- Так было нужно для вашего спасения. - говорит Хеймитч и выпивает свой стакан и наливает нам еще.
- Как мне дальше жить?
- Всем нам приходится не сладко. Ты хороший парень и заслуживаешь лучшего. Капитолий не оставит вас в покое, имей в виду, вам придется каждый год быть «безумно влюблеными».
- Я, кажется, ненавижу её. Но так сильно люблю. - выпиваю бокал и снова сдеживаю его в себе.
- Это пройдет парень. Ляг спать, завтра будем дома.
- Лучше бы она убила меня. Или не нашла. Не хочу домой.
Я ложусь на кровать и Хеймитч уходит, кое-как волоча ноги. Хах, вот моя мать позабавится когда узнает, что меня обманули.
Я засыпаю и всю ночь вижу серые глаза в слезах, кровь и, кажется, сотни смертей Китнисс.
Я выхожу, только когда поезд подъезжает к Дистрикту-12, и холодно киваю в знак приветствия.
Так мы стоим и молча смотрим, как на нас надвигается маленькая закопченная станция. На платформе столько камер, что яблоку упасть негде. Наше возвращение станет еще одним шоу.
Я протягиваю ей руку. Она неуверенно поворачивается ко мне.
- Еще разок? Для публики?
Мой голос не злой, он бесцветный, а это еще хуже.
Она берет мою руку, и мы идем к выходу, навстречу камерам. Китнисс очень крепко держит меня и я не могу перестать думать о наших днях в пещере у ручья. Игры не закончились. Они только начинаются.