симфония тишины.

каса Нео новый водоворот Берлина.
Май 1993.

Юра с трудом приоткрыл тяжëлые веки. Перед глазами замерцала радуга. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: он вовсе не на небесах, а смотрит на ЛГБТ-баннер. То, что сначало показалось облаком, оказалось весьма уютной кроватью. Только вот не его собственной.

На невысказанный вопрос: " Где я? " Голова ответила пульсирующей болью похмелья. Юра повернулся на бок и увидел затылок блондина. Его взгляд опустился ниже - на спину, покрытую россыпью родинок, и обнажённую ягодицу, выглядывающую из-под одеяла. Тонкий, приятный запах лосьона для бритья коснулся его обоняния, и обрывки воспоминаний о вчерашнем вечере начали складываться в целую картину.

Бар на Моцштрассе. Юра пришëл туда с твëрдым намерением напиться. Два больших бокала пива оказались бессильны унять ту обиду и боль, что терзали его грудь, и он переключился на шоты. На третьей текиле появился Йонас - ЛГБТ-активист, с которым несколько месяцев назад они подали заявление в ЗАГС. Не потому, что собирались пожениться, а чтобы вывести из себя берлинских чиновников.

Тогда Юра не находил в Йонаса ничего привлекательного. Но в тот вечер, в баре, под воздействием алкоголя, его взгляд задержался на угловатом профиле активиста, который казался странно знакомым. Серые глаза смотрели на него с ответным интересом, а губы были плотно сжаты, словно удерживая невысказанные слова.

Юре же было всë равно, что именно он говорит и как это звучит. Опрокинув четвëртую текилу он разразился монологом:

- Я думал, что мы любим друг друга, понимаешь? - Начал он, спотыкаясь о слова, до последнего надеясь, что он подаст хоть какой-то знак...

А сегодня сосед сказал, что Володя действительно был в Харькове, но только чтобы забрать свои письма. Он даже адрес не оставил! Значит, не хочет, чтобы я писал... Он сделал выбор, не в мою пользу, и решил забыть всë, что между нами было...

Юра не только едва держался на ногах, но и говорил на ломаном немецком, вплетая Русские и Украинские слова. Вероятно, Йонас понимал лишь часть сказанного, но всë равно сочувственно кивал. В конце он даже утешающе похлопал Юру по голове и заказал ещë два шота.

Чем больше алкоголя оказывалось в крови, тем расплывчатее становились события. Неоновые огни Моцштрассе слились в одну яркую гирлянду, когда Йонас потянул Юру за руку.

Внезапно их окружила толпа громко смеющихся людей. Йонас широко улыбнулся и громко заявил:

- Позвольте представить: это Юра, мой муж.

Юра сделал глоток пива - откуда оно вообще взялось? Он не стал задаваться вопросами и с готовностью подыграл:

- А медовый месяц мы проведëм в Австралии, у утконосов!

Следующее, что он помнил, - они стояли у киоска. Йонас, тихо ругаясь, пытался открыть бутылку вина с помощью карманного ножа. Когда дело было сделано, они продолжили путь по улицам, покрытым граффити.

Йонас, казалось, знал историю каждого здания. Он останавливался у каждого второго, чтобы рассказать исторический анекдот или любопытную деталь. Но в памяти Юры отложилось лишь название " Эльдорадо", неясные упоминания о Золотых двадцатых и свободных нравах. Всë остальное - лишь фрагменты: звëздное небо, мерцающее сквозь густую листву парка; журчание воды, ударяющейся о бетон; тепло чужих объятий; звон пустой бутылки, катящейся по асфальту; терпкий запах лосьона для бритья; и тот сдержанный, почти робкий поцелуй, который он сам инициировал.

А теперь он лежал в чужой постели, рядом с наполовину обнажëнным блондином. Сквозь пульсирующую боль в висках прорвался обрывов мысли, и жаркий стыд охватил его: Я предал Володю! Но тут же Юра вспомнил, что написал Шурик: "... не оставил адреса, только забрал свою почту ".

Нет, никто никого не предал. Всë давно закончилось. Связь между ним и человеком, которого он когда-то любил всем сердцем, нить разорвалась. У него есть право быть здесь.

Его размышления прервал оглушительный металлический грохот. Звук напоминал мощный аккорд электрогитары, за которым последовал рокочущий стук. Прямо за окном с грохотом промчался поезд.

Мужчина рядом с Юрой потянулся, зевнул, а затем повернулся к нему. Увидев ошеломлëнное выражение на его лице, он улыбнулся. Легко протянув руку, он прикоснулся к складке между Юриными бровями, будто хотел разгладить еë.

- Ну что, как похмелье? - спросил он, убирая прядь длинных волос Юры за ухо. - Хорошо спалось?

- Не знаю, - проворчал Юра, чувствуя, как его щëки начинают пылать. После секундой паузы он всë же решился спросить: У нас... у нас что-то было этой ночью?

Йонас рассмеялся:

- Нет, ты ничего не сделал. Если честно, я никогда не видел, чтобы кто-то засыпал так быстро.

- Понял, - пробормотал Юра, выдыхай с заметным облегчением.

Йонас продвинулся ближе, коснулся губами его лба и мягко сказал:

- Дай знать, если захочешь продолжения. Мы же ещë увидимся, правда?

Юра замер, не веря своим ушам. Разве такие вещи происходят так просто? Разве не нужно было для начала долго подбирать правильные слова, доказывать друг другу,что их влечение - это не извращение, не болезнь? Разве не требовалось пять лет шифрованных, замаскированных платонических писем, чтобы выпросить единственную встречу?

- Нам это вообще позволено? - спросил он.

- А кто может нам запретить?

Так Юра открыл для себя Берлин.

За почти два года, что он жил с родителями в Ораниенбурге, он приезжал в столицу только на лекции. Теперь же он часто оставался после учëбы подольше, встречался с Йонасом на Моцштрассе, постепенно знакомился с его большой компанией друзей. Иногда Йонас забирал его из консерватории, и они отправлялись на прогулку.

Летом они долго бродили по улицам без определённой цели, а зимой катались на городской электричке, наблюдая за Берлином из окна. Йонас показывал Юре Берлин, который был скрыт от обычных туристов. Они гуляли между панельными домами ГДР, пили вино из бутылки на каменном берегу Шпрее или тëмных парках на окраинах города. Йонас брал Юру за руку прямо посреди улицы, смело целовал его в губы - под Бранденбургскими воротами, у здания Рейхстага, на площадях и в музеях. Он отстаивал своë право любить того, кого хочет, и спорил с теми, кто осмеливался это противоречить.

Юра, с каждым днëм впитывавший в себя все больше этой свободы, постепенно забывал о мире запретов, в котором жил совсем недавно. А вместе с ним о человеке, которого оставил в том мире.

Юра часто оставался на ночь у Йонаса, засыпая под грохот проезжающих поездов и просыпаясь под тот же звук. Крошечная квартира Йонаса была забита книгами: от классики до новейшей литературы, от философии до журналов по гендерным исследованиям. На стенах висели активистские плакаты, флаги и фотографии немецких городов. Часами они лежали на огромном мягком диване, занимавшем всë пространство гостиной, и говорили о истории и политике, ЛГБТ-сообществе, свободе и равенстве.

Чаще говорил Йонас, а Юра лишь изредка вставлял свои замечания. Но однажды, зимним вечером, когда Берлин охватила снежная буря, Юра набрался смелости и высказал критику:

- У меня такое ощущение, что сообщество действительно объединяется только пару раз в неделю, когда мы встречаемся за пивом в баре.

- Да, на Моцштрассе нам не нужно ни за что стыдится, но где наша открытость на следующее утро? Мы разбегаемся в разные стороны и теряемся в Серой массе. Растворяемся за кассами супермаркетов, в офисах открытого типа и на заводах. Ты понимаешь, о чëм я?

- Конечно, но то, что что-то не видно, не значит, что этого нет. Большинство из нас состоит в различных организациях и вносит свой вклад в борьбу с дискриминацией.

- Но она всë ещё существует. Как и параграф 175.

- Настоящего равенства можно добиться только через политику...

- Тогда ты должен пойти в политику!

- Я? Ты думаешь, у меня получится?

- А у кого, если не у тебя? Тем более ты в следующем году заканчиваешь юридический факультет.

Йонас придвинулся ближе к Юре и положил голову ему на плечо.

- Я не ошибся в выборе партнëра. Ты веришь в меня.

- А я думал, ты выбрал меня, потому что любишь... - Юра надуто сложил губы.

- Конечно, я тебя люблю, - Йонас дотронулся своим носом до уха Юры. - Слушай, а не хочешь переехать ко мне? С тобой так хорошо, я хотел бы видеть тебя чаще, чем два раза в неделю...

Юра вздохнул.

- Это очень заманчиво, но мне нужно заниматься, а для пианино здесь нет места. Моя мама в любом случае не позволит забрать его. Она так привязана к нашим старым вещам. Я коплю на синтезатор, но хорошие стоят дорого.

- Тогда переезжай ко мне, как только сможешь, обещай мне...

- Обещаю, - Юра похлопал Йонаса по голове. Но дело было не в синтезаторе. Деньги на него у Юры почти уже были. Его сомнения уходили глубже. Казалось, Йонас действительно любил его, но сам Юра чувствовал, будто его подхватило течение и случайно принесло к Йонасу. А теперь они просто плыли вместе. Да, им было весело вдвоëм, в том числе в постели. Но после общих ночей Юра возвращался домой, занимался в своей комнате на верхнем этаже, садился за пианино и думал о другом мужчине.

Юра писал музыку ещë в Харькове и теперь продолжал этим заниматься. Пока что у него получались только отдельные, несвязанные фрагменты, но он всë равно записывал их на бумаге и прятал ноты в самом дальнем углу ящика письменного стола, чтобы мать их не нашла.

Однажды, когда он сыграл ей что-то из своего, Юра наткнулся на непонимание. Его мать считала, что сочинение музыки - это пустая трата времени, которое лучше было бы посвятить учëбе и тренировке игры на пианино, как минимум пять часов в день.

Когда Юра заговорил о том, чтобы купить синтезатор, она возмутилась:

- Ты хочешь заменить настоящий музыкальный инструмент на какую-то электронную игрушку?

А когда Юра признался матери, что хотел бы изучать композицию, это стало для неë настоящим предательством.

- На это у тебя нет права, - ругала она. - Ты же обещал бабушке. Твой талант - это наследие деда, ты обязан стать пианистом.

Но с каждым днëм это давалось Юре всë тяжелее. Он вовсе не отрицал величия композиторов, чьи произведения исполнял, и мог полностью в них раствориться. Но он не хотел быть только исполнителем, он хотел творить.

Возможно, его матери было просто тяжело смириться с тем, что Юра стал взрослым - двадцатичетырëхлетним молодым мужчиной. В конце концов, они договорились о компромиссе: он взял дирижирование в качестве дополнительной дисциплины. А сочинением музыки Юра занимался теперь тайно, самостоятельно.

Профессиональная литература определяла композицию как передачу чувств с помощью музыки, способность погружать слушателей в это состояние.

Это звучало просто и понятно, но на практике всë казалось куда сложнее. Прежде чем выразить свои чувства через музыку, их нужно было понять самому. И вот в этом-то и заключалась проблема: чувства, которые вдохновляли Юру, были именно теми, которые он себе запрещал.

Достаточно ему было закрыть глаза и вспомнить лето 1986 года, как пальцы начинали летать по клавишам. Казалось, он снова видит Володю впервые, осознаëт, что хочет от него большего чем просто дружбы. А в его мечтах поцелуи Володи пахнут ароматом яблок и сирени; в его объятиях он слышал плеск речной воды и шорох ветвей их плакучей ивы. Он вновь писал ему в мыслях письма, вновь мечтал о встрече.

Музыка будто лилась не из инструмента, а прямо из его сердца.

Он слышал не только звуки фортепиано, но и золотисто-мерцающие переливы колокольчиков, трепещущие переборы флейты.

Иногда Юра не успевал записывать всë, что приходило в голову, и, когда позже проигрывал записанное, он оставался доволен собой. Его композиции звучали неплохо, хотя им и не хватало мастерства. Жаль только, что все они были посвящены Володе. Каждый раз, когда Юра пытался вдохновиться чувствами к Йонасу, музыка звучала фальшиво и поверхностно.

Это злило его; он больше всего хотел избавиться от воспоминаний и научиться любить Йонаса с такой же страстью, как когда-то Володю. К тому же конфликты с матерью так изматывали его, что он наконец решил переехать в Берлин.

Родителям он солгал, что будет снимать квартиру с однокурсником.

- Ты ведь даже не сможешь жить самостоятельно, - упрекнула его мать. - Через пару месяцев ты всë равно снова окажешься у нас на пороге. Илья, скажи ты хоть что нибудь, - обратилась она к отцу Юры.

Но тот равнодушно пожал плечами, не отрываясь от газеты:

- Оставь мальчика в покое. Пусть делает, что хочет.

В честь переезда Юры Йонас устроил романтический ужин при свечах: паста с морепродуктами и дорогой белый виноград в двух новеньких изысканных бокалах для вина.

- За множество счастливых вечеров в блаженной уединëнности! - Провозгласил тост Йонас.

- Я чувствую себя, как невеста, - пошутил Юра. - Где моя фата?

Но Йонас отреагировал неожиданно серьëзно:
- законы становяться всë либеральнее. Ты знаешь, что наконец-то отменили параграф 175? Ребята из сообщества приложили к этому много усилий. Я хочу вместе с ними бороться за то, чтобы однажды мы могли по настоящему пожениться.

Несмотря на предрассудки матери, Юра быстро нашëл удовольствие в новой обретëнной самостоятельности. Он составлял списки покупок и вместе с Йонасом ходил на рынок, планировал следующую неделю и организовывал совместный быт. Йонас был страстным кулинаром, но когда Юра уставал от немецкой кухни, он сам становился к плите. Он варил борщ, лепил вареники и даже пробовал приготовить Украинские голубцы, хотя уборка после всего этого занимала больше времени, чем само приготовление.

Самыми лучшими были воскресенья: они завтракали до обеда беседуя обо всëм на свете. Потом отправлялись на долгие прогулки или тусовались с друзьями. Юра также оценил мини-бар Йонаса:
По вечерам они смешивали себе коктейли и засиживались за просмотром фильмов. Ночи были полны страсти; Юра многому научился у Йонаса. Однажды, снова счастливо и устало засыпая в его объятиях, он поймал себя на мысли, что начинает по настоящему любить Йонаса.

Но в этой идиллии был лишь один недостаток: в крошечной квартире занятия музыкой стали мучением. Синтезатор, который Юра наконец-то купил, был зажат в углу спальни, прямо перед окном, за которым грохотали проходящие поезда. Кроме того, они почти всегда возвращались домой одновременно: Йонас с университета, а Юра из консерватории.

Юра никогда не мог спокойно заниматься музыкой; Йонас постоянно заходил в комнату, чтобы что-то спросить, а иногда даже ложился на кровать и наблюдал за ним. Как тут можно сосредоточиться?

" Я привыкну", успокаивал себя Юра. " А через несколько лет я всë равно закончу учëбу... "

После окончания университета он собирался заработать деньги и снять собственную студию. А пока он занимался на инструменте после лекций в университете и по субботам ездил к родителям в Ораниенбург, где в его старой комнате всë ещë стояло пианино.

Этот баланс был выматывающим; Юра чувствовал себя разрываемым между своей музыкой и Йонасом. Но ради ощущения, что его любят, и ради возможности самому любить, он был готов идти на компромиссы.