Золотой Ворон

Жан
Страх перед жестоким возмездием был чудодейственной вещью. Хозяин пропал без вести, Вороны были в другом конце страны, а Рико теперь не больше, чем прах и кости в декоративной урне неизвестно где, но сегодня вечером расстояние не имело значения. Жан заблокировал все свои жестокие инстинкты под простым пониманием того, что перепалка с Рысями будет иметь для него ужасные последствия. Он выполнит свой контракт, несмотря ни на что, и вытерпит все, что выпадет на его долю. Ему было до глубины души обидно позволять этой неполноценной команде напирать на него, но Жан предпочел бы стерпеть напор Рысей, чем пострадать от жестокого гнева тренеров.
Хинч попытался подставить ему подножку, но Жан вырос на том, что валил оппонентов с ног. Он успел заметить характерный поворот тела и вовремя переместился, упираясь ногами в пол под углом. Нога нападающего едва соскользнула по его лодыжке, но от усилия, которое он вложил в это движение, думая, что ему удастся подбить ногу Жана, он споткнулся. Жан стиснул зубы, сохраняя невозмутимое выражение лица, и схватил Хинча за плечо, чтобы поддержать его. Ему не нужно было, чтобы этот высокомерный ублюдок обвинял его в своей неуклюжести, когда Жану без конца твердили, что Троянцы не могут ставить подножки своим противникам.
Помимо всего, Хинч не смолкал. Ему было что сказать по поводу слухов Воронов и множества теорий о родителях Жана. Жан изо всех сил старался не обращать на это внимания. У него была игра, в которую он должен был вести, и вспыльчивость, которую он должен был подавить; у него не было лишней энергии, чтобы отвлекаться на тот грубый бред, который ему бросали в лицо. Если Хинч предпочитал жечь драгоценный кислород на болтовню, вместо того чтобы поберечь его на долгий тайм, это была его проблема.
— Жан! — позвала Мин, прежде чем бросить мяч в его сторону.

Скольжение вала чужой клюшки о его собственную стало предупреждением о том, что сейчас произойдет. Если Жан играл как Троянец, он должен был избежать травмы, отпустив клюшку, но Жан только напряг запястья и стиснул ее изо всех сил. По обоим предплечьям разошлась резкая боль, когда Хинч яростно двинул по его клюшке, но могло быть хуже, если бы он заранее не подготовился к этому. Жан посмотрел в глаза нападающему и, получив удовлетворение от удивления на его лице, когда тому не удалось его обезоружить, сказал:
— Вышло не так, как было задумано.
Хинч ответил раздраженной насмешкой:
— Хон, хон, хон.
(пр.пер.: «hon hon hon» — это сленговая фраза, которая используется
для передразнивания французов.)
Жан освободил свою клюшку, и они вдвоем устремились к мячу. Хинч мог бы догнать его, но, похоже, умышленно держался на два шага позади. В его взгляде сквозило намерение к насилию; Жан не раз за свою карьеру проделывал то же самое. Жан не мог повернуться, чтобы посмотреть, где находятся его нападающие, но он хорошо видел Лайлу, и знал, что она доставит мяч туда, куда нужно. Он отправил мяч в сторону ворот, и у него была секунда, чтобы увидеть, как Лайла движется к мячу, прежде чем Хинч влетел в него.
Предчувствие того, что это произойдет, помогло; годы практики столкновений на полной скорости были помогли еще больше. Жан использовал импульс в свою пользу, присев во время скольжения, чтобы опереться клюшкой и свободной рукой в пол. Вместо того чтобы перевернуться, он смог затормозить в и снова подняться на ноги.
Через несколько секунд мяч оказался у игрока, которого опекала Кэт. Кэт была слишком надежным заслоном, чтобы рисковать ударом по воротам, поэтому он сделал передачу на Хинча. Это был длинный пас; Жан знал, как все закончится. У него было полсекунды, чтобы отыскать взглядом Джереми, и затем он рванул с места. Ему пришлось взять клюшку в одну руку, чтобы дотянуться на несколько сантиметров дальше, и он вовремя поймал мяч в воздухе. Головка клюшки Хинча всего на миллиметр разминулась с клюшкой Жана, и Жан не стал ждать, пока тот оправится. Он взялся за клюшку второй рукой, разворачиваясь, ему необходимы были импульс и сила броска обеих рук, и изо всех сил запустил мяч.
Бросок, само собой разумеется, был хорош, и Джереми с легкостью принял подачу. Жан успел заметить лишь то, как он поймал мяч, потому что в следующую секунду Хинч грубо толкнул его в грудь обеими руками. Жан

заставил себя вернуться взглядом к человеку, стоящему перед ним, и тот вознаградил его за внимание еще одним сильным толчком. На этот раз Жан отказался уступать, молчаливо провоцируя нападающего приложить еще немного усилий, чтобы сбить его с ног. Этот невысказанный вызов вывел мужчину из себя; Жан видел, как уродливо исказилось его лицо. Жану отчаянно хотелось стереть это неуважение. Достаточно было подцепить пальцем решетку шлема, чтобы подтянуть его ближе, и нанести удар головой, который тот будет ощущать еще несколько дней. Жан уже чувствовал привкус крови на зубах от удара.
— Тебе крупно повезло, что они держат меня на поводке, — сказал он по-французски.
— Ты в Америке, — сказал нападающий. — Говори на английском, безграмотный утырок.
Прозвучал сигнал. Троянцы снова забили, и счет стал шесть-три. Жан поднял руку вверх и сказал по-английски:
— Желаю удачи.
Кэт не соврала: за эти безобидные слова он тут же получил кулаком в челюсть. Жан своевременно отвернул голову, чтобы уберечь зубы. Он одарил Хинча взглядом, в котором отчетливо читалось «Ну что, закончил?», и это сработало в точности как задумывалось: нападающий отбросил клюшку, чтобы накинуться на Жана. Жан подумал о Тэцудзи и Рико и позволил ударам остаться безответными. Судьи, скорее всего, уже были на площадке, но Троянцы и Рыжие Рыси были ближе. Кэт встряла между ними, приняв на себя не один шальной удар, поскольку закрывала Жана как живой щит. Жан обхватил ее за талию, чтобы оттащить в сторону.
— Хватит, — сказал Джереми, встав между ними. Он приложил руку к груди Хинча, чтобы предупредить его. — Мы пришли сюда играть, а не драться. Оставь это и давай вернемся к делу.
— Я делаю тебе одолжение, — сказал Хинч. — Позволь мне выбить ему зубы, так ему будет легче тебе отсасывать.
— Уверен, я сейчас ослышался.
— Уверен, что нет. Мы все знаем, что именно поэтому ты его и взял – нет ни малейшего шанса, что два педика оказались в одной западной команде по случайному совпадению.
— О, — сказал Джереми, изображая удивление. — Это так грубо, учитывая ваш нынешний состав. Надеюсь, ты потом извинишься перед ними.
— Что ты, твою мать, сейчас сказал?
Хинч угрожающе шагнул вперед, чтобы вцепиться в лицо Джереми, но тут их настигли судьи и развели в стороны. Жан успел увидеть красную

карточку, мелькнувшую перед Хинчем, прежде чем медбрат Дэвис оказался у него перед лицом. Кэт, воспользовавшись моментом, схватила Джереми под локоть, и Жан услышал в ее тихом голосе предупреждение:
— Осторожнее, Джереми, — если Джереми и ответил что-то, Жан не расслышал этого, потому что заговорил Дэвис.
— Сюда, — сказал он, и Жан послушно застыл на месте, чтобы медбрат мог осмотреть его. Пальцы невесомо коснулись его челюсти и щеки, а Дэвис постучал большим пальцем по припухшему уголку рта Жана. — Кровоточит?
Жан сглотнул кровь и соврал:
— Нет.
— Сколько пальцев? — спросил Дэвис, показывая два.
— Два, — сказал Жан, а затем «три», когда Дэвис добавил еще один. Медбрат быстро посветил ему фонариком в глаза, затем кивнул и отошел. — Тогда, смена звена через десять минут.
Судьи не уходили, пока обе команды не заняли свои исходные позиции,
и Троянцы по очереди проходили мимо Жана, стуча клюшками о его клюшку. Последним подошел Джереми. Его улыбка была натянутой, а взгляд пристальным, когда он изучал покрытое синяками лицо Жана. Жан сохранял скучающее выражение лица, но это мало успокаивало его капитана.
— Все в порядке? — спросил Джереми.
— Бывало и хуже.
Джереми поморщился и, наконец, стукнул клюшкой по клюшке Жана. — Не утешает, Жан.
Жан равнодушно пожал плечами. Джереми трусцой побежал к линии
середины поля, а Жан вернулся на дальнюю четвертую линию. Заняв свое место, он посмотрел на своего нового соперника. Мужчина был крупным и широкоплечим, но Жан не сразу узнал его: Джей-Джей Ландер, друг Коннорса с банкета.
Сразу стало ясно, что Ландер лучше Хинча. Он не бросался бесконечными комментариями, как Хинч, но его агрессия проявлялась более своевременно и жестко. Количество ударов локтями, которые он наносил прямо под грудную клетку Жана, действительно впечатляло, а еще больше – их смертельная точность. Каждый удар приходился по диафрагме, в одно и то же место. Предупреждающая боль в груди Жана раскалилась до предела и поползла вверх к легким. Это было знакомое жжение, которое он умел игнорировать и преодолевать. Он должен был; у него не было другого выбора, кроме как выдерживать удары.
В восьмой раз, когда Ландеру удалось его подловить, он вдавил локоть так сильно, что у Жана вышибло воздух из груди. Желание сломать клюшку о

его руку было настолько сильным, что Жану пришлось отпустить ее, чтобы не замахнуться. Ландер рассмеялся, двигаясь дальше. Позволить своему опекаемому получить такое преимущество было непростительно. Жан схватился одной рукой за бок, впиваясь пальцами в перчатках, словно пытаясь втянуть воздух обратно в свои помятые легкие, и подхватил клюшку. Ландер был уже на полпути к Кэт; один шаг в сторону и пас от игрока, которого она опекала, и Ландер получит возможность беспрепятственно ударить по воротам. Жан не смог защитить заднюю линию.
Он не мог ударить Ландера, поэтому сделал единственное, что мог, и с размаху врезал клюшкой по собственной голени. В ушах раздался звон и ему показалось, что сквозь него он слышит удары кулаков по стенке корта и испуганное «Жан!» откуда-то сверху, но Жан не стал останавливаться, чтобы посмотреть. Не обращая внимания на бушующее жжение в ноге и в боку, он погнался за Ландером.
Мяч уже был у Ландера, и он ударил по воротам со всей силы. Лайла бросилась за мячом, замахнувшись клюшкой, и каким-то образом умудрилась поймать его краем сетки. Она упала с такой силой, что проехалась по полу, но угроза была устранена – пока что. Она задела мяч лишь вскользь и тот отскочил на небольшой скорости, Ландер тут же бросился за ним.
Ландер поймал мяч и снова замахнулся, а Жан поднял клюшку вверх. Он поймал мяч, едва тот вылетел из сетки Ландера, и ему пришлось развернуть клюшку, чтобы противостоять импульсу, прежде чем мяч выпал. Ландер развернулся к нему, ярость пропитывала его насквозь, и Жан отбил мяч в пол. Благодаря тому, что Жан избавился от меча, он получил несколько драгоценных секунд на подготовку до того, как Ландер врезался в него. Он поймал плечо Ландера и оттолкнулся от него, чтобы выпрыгнуть и обогнуть нападающего. Он перехватил мяч, держа клюшку одной рукой, и приземлился на ноги.
— Сюда! — позвала Лайла.
Жан отдал ей пас даже несмотря на то, что Ландер использовал свое плечо и клюшку, чтобы отбросить Жана. Лайла отбила мяч свирепым замахом, а Жан, упав, перекатился, чтобы защитить суставы. Он поднялся и побежал дальше, как только смог упереться ногами в пол корта, но травмированный бок незамедлительно напомнил о себе резкой болью, и Жана качнуло на первом же шаге. Как нелепо, что сейчас боль так мешала ему, когда он годами играл с ней. Неужели несколько месяцев покоя действительно сделали его таким слабым? Он дотронулся до бока и проверил перчатку на наличие крови, успокоился, увидев, что она чистая, и замедлил шаг, когда прозвучал сигнал, оповещающий, что Троянцы забили.

Свисток, раздавшийся от дверей площадки, заставил обе команды обернуться. Риманн открыл дверь и поднял вверх три пальца. Он заменял всех трех игроков сразу: Джереми – на Набиля, Жана – на Шона, а Кэт – на Хаоюй. Жан послушно направился к двери, Кэт трусцой побежала за ним. Риманн отступил назад, чтобы пропустить их, а трое ассистентов Троянцев ждали поодаль. Каждый из них подходил к своему игроку, протягивая руку за клюшками и частями снаряжения. Жан засунул свои перчатки в шлем и позволил Тони их забрать.
Риманн протянул руку к Жану, прежде чем тот успел отойти.
— Не хочешь объяснить мне этот приступ гнева?
— Мне жаль, тренер. Я не должен был позволить ему оторваться от меня. — Я не об этом, — сказал Риманн, огорченный тем, что это был именно
тот ответ, которого он ожидал, но надеялся не услышать. Жан не был уверен, за что еще ему следует извиниться, но Риманн не заставил его гадать. — Чтобы больше я не видел, как ты замахиваешься на самого себя, понял? Все остальные и так жаждут навредить нам; не нужно делать это за них.
— Да, тренер.
Риманн дернул подбородком в сторону, и Жан посмотрел на Дэвиса и Нгуена, которые ждали поодаль.
— Пройдите осмотр и возвращайтесь, когда оба будете готовы.
«Оба» означало его и Джереми; Жан слишком поздно понял, что Джереми хромает на левую ногу. Как только Риманн вернулся к игре, Жан прижался к боку Джереми. Джереми благодарно улыбнулся, позволив Жану себя поддерживать, и они последовали за медиками в раздевалку. Жан помог Джереми расположиться в одном из медкабинетов, а затем последовал за Дэвисом в другой. По приказу он снял с себя джерси и нагрудную броню, затем носки и щитки, когда Дэвис указал на них.
— Ты мог серьезно травмировать себя, — сказал Дэвис, приседая, чтобы проверить большими пальцами линию голени Жана. — О чем ты думал?
— Я не смог заблокировать своего опекаемого.
— А перелом большеберцовой кости помог бы тебе бегать быстрее? — требовательно произнес Дэвис, и Жан молча уставился на него. Дэвис смотрел в ответ, ожидая, пока до него дойдет очевидное, и снял очки- полумесяцы, потирая переносицу. — Хорошая новость – твоя защита приняла на себя большую часть удара. В течении некоторого времени ты, конечно, будешь ощущать боль, и наверняка останется здоровенный синяк, но перелома нет. На этот раз, — подчеркнул он, выпрямляясь и переходя к груди Жана

Быстрый осмотр не показал ничего серьезного, о чем стоило бы беспокоиться, поэтому Дэвис ограничился тем, что завернул пакет со льдом в тонкое полотенце.
— Возможно, тебе лучше будет надеть перчатку обратно, — сказал он, прижимая пакет к синякам на ребрах Жана. — Пошли Тони или Бобби за новым, когда этот начнет таять, понял? Подержи, — сказал он и начал бинтовать нижнюю часть ноги Жана. Наконец Дэвис помог ему снова надеть джерси. Она казалась слишком широкой без нагрудника, но Жан мог просунуть руку под подол, чтобы удерживать лед на месте.
— Оставь снаряжение здесь, — сказал Дэвис, передавая таблетки. — Я попрошу Тони заняться им позже.
Джереми ждал его в коридоре. Нгуен обмотал его лодыжку и половину голени, прежде чем закрепить пакет со льдом поверх. Джереми улыбнулся Жану в знак ободрения:
— Все хорошо?
— Ничего настолько серьезного, чтобы все это потребовалось, — сказал Жан.
— Я все слышал, — подметил Дэвис из кабинета.
Джереми рассмеялся и взял костыль стоящий у ближайшей стены. На строгий взгляд Жана Джереми пожал плечами и улыбнулся:
— Ничего серьезного, — пообещал он с озорным пренебрежением. — Но нет смысла усугублять ситуацию еще больше в начале сезона. Готов вернуться?
Они были почти у двери, когда Джереми схватил его за рукав, и Жан замедлил шаг, чтобы остановиться. Улыбка Джереми исчезла, но его тон был серьезным, когда он изучал лицо Жана:
— Ты был невероятен там. Я знаю, что все остальные скажут то же самое на послематчевом обзоре, но я хотел сказать это первым. И я знаю, что ты будешь становиться только лучше, потому что я знаю, что ты все еще сомневаешься в этом новом стиле. Мне не терпится увидеть, как далеко ты сможешь зайти в этом сезоне.
— Меня обошли, — напомнил ему Жан.
— Возможно, — сказал Джереми. — Но не превзошли.
— Он должен был забить. То, что ему не удалось, – свидетельство
мастерства Лайлы, а не моего.
— Дело не в том, чтобы быть идеальным, Жан. Дело в том, чтобы быть
лучше в целом, и ты был лучше. Ты лучше во всех отношениях, — настаивал Джереми, когда Жан попытался отмахнуться. — Если бы я бросил камень в

пропасть между твоими талантами и его, не думаю, что когда-либо услышал бы, как он достигнет дна.
Эта грубость была настолько несвойственна ему, что Жан уставился на него. Ему не нужно было ничего говорить; Джереми поморщился и опустил взгляд.
— Извини, это было неуместно. Я не должен поддаваться их влиянию, но они всегда будили во мне худшее.
— Это делает тебя более интересным, — сказал Жан и наблюдал, как губы Джереми шевелились, словно он хотел возразить, но смолчал. То, что он даже не стал защищаться, говорило о том, насколько он был разочарован своей беспечностью; он не хотел, чтобы Жану нравилась эта его сторона. Жан наконец сжалился над ним. — Не твоя способность к недоброжелательности, а то, как яростно ты с ней борешься.
Это был не тот ответ, которого ждал Джереми, судя по выражению его лица, но сейчас было не время и не место разглагольствовать. Жан придержал дверь, чтобы Джереми мог проковылять через нее первым, и их возвращение во внутренний корт было встречено овациями от товарищей по команде. Эмма поспешно освободила место на ближайшей скамейке, чтобы они могли сесть. Энджи подозвала Бобби, чтобы сказать что-то ей на ухо, и второкурсница сорвалась с места на полной скорости. Она вернулась всего через несколько минут с жесткими пенопластовыми блоками из тренажерного зала и установила их, чтобы Жан и Джереми могли немного приподнять свои травмированные ноги.
— Спасибо, спасибо, — сказал Джереми, и Бобби руками показала ему сердце.
Лисински ненадолго зашла, чтобы проверить их, и она приняла версию Джереми об оценке медиков серьезным кивком. После того, как она ушла, Хименес отодвинул восторженного Таннера с дороги, чтобы оглядеть своего травмированного защитника. Жан устремил взгляд на пуговицы красно- золотого поло Хименеса, когда тренер линии защиты сказал:
— Если еще раз так ударишь себя, ты у меня два месяца просидишь на скамейке запасных. Ты понял?
— Да, тренер.
— В остальном блестяще, — сказал Хименес. — Они хотели драки. Спасибо, что не дал им получить желаемое. Просто скажи мне, если нам нужно будет что-либо уладить – я знаю, что что-то вывело Хинча из себя. Что ты ему сказал?
Жан бросил взгляд мимо него туда, где топтались Коди и Кэт. — Я пожелал ему удачи.

Коди воскликнули достаточно громко, чтобы Деррик драматично отшатнулся от них, и Кэт использовала плечо Коди в качестве опоры, подпрыгивая.
— Это мой мальчик! — закричала она, одичавшая от нескрываемого восторга. — Да, черт возьми, вперед! — она передумала прыгать на Жана и вместо этого побежала вдоль всей длины площадки. — Вперед, Троянцы! Продолжайте сражаться! — ее клич достаточно легко донесся до ближайшей трибуны, где его подхватили с шумным энтузиазмом.
— Ладно, ладно, — сказал Хименес, указывая на троянцев, которые собрались поближе. — Мы все еще в середине матча, так что давайте думать о победе.
Запасные послушно разбрелись туда, где могли следить за игрой, оставив Жана и Джереми одних на скамейке запасных. Жану не нужно было смотреть на Джереми, чтобы знать, что он улыбается; он практически чувствовал тепло, исходящее от капитана.
— Это правда? — спросил Джереми.
— Он воспринял это близко к сердцу, — сказал Жан.
Джереми рассмеялся.
— Они обычно так и делают! Кэт нашла способ попасть точно в яблочко. Они потратили десять минут на медиков, так что на таймере оставалось
всего пятнадцать минут. Джереми и Жан смотрели остаток матча бок о бок, сравнивая заметки об игроках, участвовавших в схватках на всей площадке.
Шон был поставлен против Ландера, так как он был ближе по мастерству и весовой категории, чем Хаоюй. Либо он по болезненному опыту знал Ландера лучше, чем Жан, либо он очень внимательно за ними наблюдал, потому что Шон делал все возможное, чтобы сохранить расстояние между ними. Когда им приходилось сближаться, и ему не нужно было держать клюшку наготове, он прижимал ее к груди. Так Ландеру было сложнее нанести удар, хотя это была неидеальная защита. Даже через стенку корта Жан мог видеть его болезненную гримасу, когда Ландеру все же удавалось пробить и вогнать локоть под ребра Шона.
Матч закончился со счетом девять-шесть в пользу Троянцев, и Джереми с энтузиазмом встряхнул Жана.
— Лучший разрыв, который у нас был с ними за последние годы!
— Прижми задницу к скамейке, — сказал Лисински, когда Джереми начал вставать.
— Ай, тренер, — запротестовал Джереми, но послушно уселся на место. Остальным Троянцам разрешили выйти на площадку, чтобы отпраздновать победу с товарищами по команде и обменяться рукопожатиями с соперниками,

а Джереми ограничился тем, что помахал обеими руками над головой в знак солидарности. Риманн повел тренеров на площадку, чтобы встретиться с персоналом Рыжих Рысей, оставив только трех помощников следить за скамейкой запасных.
Возможно, было неизбежно, что репортер нагрянет, как только путь будет свободен. Она заняла свободное место с другой стороны Жана, пока ее оператор присел напротив них.
— Мы здесь, на Золотом корте, с Джереми Ноксом и Жаном Моро, — сказала она, сияя в камеру. — Только что прозвучал финальный сигнал, ознаменовавший победу со счетом девять-шесть над давними соперниками по округу – Рыжими Рысями из Уайт-Ридж. Фантастическое начало сезона, со множеством блестящих выступлений. Как вы чувствуете себя сегодня, ребята?
— Захватывающее открытие сезона, — согласился Джереми с широкой улыбкой. — Я чрезвычайно горд за свою команду, за усилия, которые они приложили на корте сегодня вечером. Никогда не знаешь, чего ожидать от первого матча, верно? Летние тренировки могут только немного подготовить тебя к сезону, поэтому одержать победу здесь невероятно приятно. Еще и против такой талантливой команды, — добавил он, снова глядя на площадку. — В этом году нас ожидает море веселья, Ингрид. Не могу дождаться.
— А ты? — спросила Ингрид, повернувшись с улыбкой к Жану. — Мне есть в чем признаться, прежде чем ты ответишь: я никогда не была поклонницей Воронов, — она на мгновение спрятала лицо, как будто это был постыдный секрет, который нужно было выдать, затем откинула кудри с лица и наклонилась к нему. — Я, конечно, смотрела выступления Эдгара Аллана, но я выросла в Анахайме. Троянцы всегда будут моей первой любовью. Я была ярой противницей, когда впервые объявили о твоем переходе, но, вау. Считай меня своей новой поклонницей, — вопроса не было, но она все равно наклонила микрофон в его сторону. Жан задумался, может ли он просто встать и уйти. Джереми бросил на него выжидательный взгляд, и Жану едва удалось сдержать хмурый взгляд в ответ. Он отказался смотреть на нее, но поддержал диалог.
— Троянцы заслуживают твоей преданности. Они очень хороши.
Он мог отчетливо представить усталое «Мы» Джереми, но тот не мог так просто поправить его перед аудиторией.
— Я рада, что ошибалась, — ответила Ингрид. — Ты идеально вписываешься в команду, и видно, что команда тебя обожает. Когда они находятся рядом с тобой, в них есть эта... простите, я плоха во французском... эта joie de vivre.
(пр. пер.: joie de vivre – радость жизни).

«Плоха» – это мягко сказано. Жан до крови закусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не прокомментировать ее произношение, но Ингрид не стала дожидаться ответа.
— Говоря о товарищах по команде, мы не могли не заметить одного из них среди зрителей здесь сегодня. Надеюсь, ты не против, что мы пригласили его сюда для послематчевого интервью?
Жан отказывался верить, что еще один Ворон зашел так далеко, но затем знакомый голос сказал одно простое слово.
— Джонни.
Жан перестал дышать, но непроизвольно повернулся. Он никогда не смог бы проигнорировать этот голос; они были партнерами слишком долго. В конце скамейки стоял охранник, а рядом с ним – Зейн Ричер. Спустя четыре месяца с распада былого состава Воронов он все еще был одет с ног до головы в черное, но даже отсюда Жан мог видеть, как сильно он похудел. Он выглядел настолько жутко, что сердце Жана сбилось с ритма. Жан вскочил на ноги еще до того, как понял, что двигается, но он не был уверен, собирается ли он приблизиться к Зейну или отступить.
Ингрид представляла Зейна камере, но охранник не стал дожидаться, пока она закончит. Он посмотрел на Джереми и Жана.
— Каков вердикт? Я могу проводить его обратно на трибуны, если вы не хотите, чтобы он был здесь.
Когда Жан слишком долго не отвечал, Джереми сделал это за него.
— Ричер, рад видеть тебя на ногах. Сочувствую твоим потерям этим летом.
— Скажи еще хоть слово, и я сломаю тебе вторую лодыжку, Нокс, — Сказал Зейн.
Жан встал между ними:
— Не угрожай моему капитану, Зейн.
Зейн снова перевел взгляд на лицо Жана.
— Или что? Ты собираешься меня остановить? — он не упустил из
внимания, как Жан бегло оглядел его, судя по злобной улыбке, дернувшей его губы. Он знал, что Жан взвешивает свои шансы против ослабленного состояния Зейна. Ленивый вызов в его «Рискни» предупредил Жана не испытывать судьбу.
— Жан, — начал Джереми.
— Джонни занят, — сказал Зейн, удерживая взгляд Жана.
— Я был занят, — согласился Жан, указывая на Ингрид.
— Я преодолел такой долгий путь. Ты должен уделить мне время. — Я ничего тебе не должен.

— Нет? — потребовал Зейн, тяжело, ненавистно и сердито.
Хуже, чем разговаривать с Зейном могло быть только разговаривать с ним на публике, поэтому Жан махнул ему рукой, чтобы тот следовал за ним.
— В раздевалку.
Джереми потянулся к нему.
— Ты уверен?
Жан встретился с ним глазами на мгновение, но у него не было простых
ответов на вопросы в испытующем взгляде Джереми. Лучшее, что он смог сделать, было неуверенное «Я не знаю».
Позади него Ингрид вставала со скамейки, намереваясь последовать за ним и Зейном из внутреннего корта. Жан махнул ей рукой, и Джереми кивнул, молчаливо обещая не вмешиваться. Зейн присоединился к Жану, с легкостью подстраиваясь под его шаг и темп, словно они никогда и не расставались. Это ощущение было до того знакомым, что у Жана скрутило желудок.
Дверь раздевалки едва закрылась за ними, как Зейн начал говорить.
— Ты, должно быть, издеваешься, Джонни, — он сильно дернул Жана за рукав, свирепая ухмылка чуть ли не рассекала его лицо надвое. — Ты был чужаком там, на корте. Не дерешься, не кусаешься. Ты позволил этой команде перемолоть тебя, как будто у тебя есть фетиш на издевательства. Хозяин избил бы тебя до полусмерти за такое трусливое выступление.
Жан приготовился к удару, которого не последовало, и инстинктивно оглянулся, чтобы посмотреть, нет ли поблизости хозяина. Разумеется, они были одни, и он стиснул зубы.
— Возможно, он так и сделал бы, но я больше не один из его Воронов. Я подписал контракт с Троянцами, и я обязан поддерживать их стандарты. Если это означает не устраивать драк на площадке, то так я и сделаю.
— Беззубая сука, — обвинил его Зейн.
— Мы больше не на публике, — предупредил его Жан.
Зейн схватил его за шею с такой легкостью, словно не приложил никаких
усилий, и Жан так сильно ударился о стену, что потерял один из своих пакетов со льдом. Зейн разглядывал его, выискивая хоть что-то знакомое в одетом в красно-золотые цвета человеке перед собой, которого защищал столько лет. Отвращение на его лице говорило, что он остался ни с чем, но Жан был не единственным чужаком здесь. Когда-то Жан воспринял бы разочарование Зейна близко к сердцу, но Зейн сжег все мосты между ними. Он больше не был для Жана товарищем по команде или напарником; его неодобрение стоило меньше, чем крошечное дерьмо мухи.
— Солнечный корт, — сказал Зейн с явной насмешкой. — Ты. Тебе не стыдно?

— И это говорит человек, которого этим летом нашли в собственной блевотине.
Пальцы Зейна впились в его кожу с такой силой, что Жан понял: к утру проявятся синяки. Он не пытался сопротивляться. Зейн всегда побеждал Грейсона в драках, а у Жана никогда не было шансов против Грейсона. Он просто смотрел на Зейна и ждал, когда тот ослабит хватку. Наконец Зейн отдернул руку и тщательно вытер ее о рубашку.
— Ублюдок, — наконец произнес Зейн хрипло и разгоряченно. — Ты должен был дать мне умереть.
— Должен был, — согласился Жан с таким остервенением, что Зейн отступил от него на шаг. — Но когда-то ты был моим напарником. Это что-то да значило для меня, даже если для тебя это не значило ничто.
— Это значило для меня всё, — взорвался Зейн, разгораясь от ярости. — Ты хоть представляешь, чего мне стоило быть на твоей стороне? Представляешь? Издевки, которые я игнорировал, защищая тебя, наказания, которые я терпел каждый раз, когда ты не мог удержаться на ногах, косые взгляды и лукавые замечания наших тренеров и товарищей по команде? Каждый гребаный день был ничтожной борьбой, но я держался за тебя, потому что мы должны были стать чем-то невероятным вместе. А потом ты бросил меня.
— От меня это не зависело.
— Скажи еще, что не хотел, чтобы у Джостена оказался мой номер, — потребовал Зейн. — Я видел твое интервью, Джонни. Веснински и Моро? Ты не сможешь убедить меня в том, что это совпадение, что сыновья двух европейских криминальных авторитетов вместе оказались в первом дивизионе Экси. Ты знал, кто он такой, и хотел, чтобы он был твоим напарником, а не я. Я пришел сюда, потому что мне нужно, чтобы ты сказал мне это в лицо. Я не прав?
Жан не мог отрицать этого. Все, что он мог – это смотреть на Зейна с молчаливым упрямством.
Зейн получил нужный ему ответ в безмолвии Жана и ударил его достаточно сильно, чтобы свалить с ног. Скамейка защитников смягчила его падение, но боль, пронзившая травмированную грудную клетку, едва не вывернула желудок наизнанку.
Жан стиснул зубы и рывком поднялся на ноги. Сквозь гул в голове почти невозможно было разобрать слова Зейна, но ненависть в его голосе помогала их понять.
— Ты разрушил все, за что я боролся. Лучше бы я никогда не встречал тебя.

— Это не я поставил ему клеймо! — Жан толкнул Зейна. — А что я должен был сделать, спорить с Рико? Вырвать ручку у него из рук, когда он приложить ее к лицу Нила? Скажи мне!
Выражение лица Зейна было исчерпывающим ответом. Вороны не умели отказывать Рико в чем-либо. Он был центром их мира, ядовитым сердцем, скреплявшим команду. Январь вырезал в душе Зейна глубокие раны, но ничто не смогло ослабить его непоколебимую, безоговорочную преданность. Зейн напортачил и поплатился за это. Безумная жестокость наказания не имела значения, потому что в его отчаянных, искалеченных расчетах все сходилось.
— Ты, как никто другой, знаешь, как сильно король ненавидел меня, — сказал Жан. Зейн попытался отмахнуться от него и отвернуться, но Жан вцепился в его рубашку и держал до последнего. — Ты же не веришь, что я мог уговорить его возвести непослушного выродка в ряды Свиты. Ты знал, что я тут ни при чем, но все равно предал меня.
— Черт возьми, — Зейн высвободил руки и оттолкнул его. — Смирись с этим.
Смирись, потому что так было принято у Воронов. Жестокость была неотъемлемой частью Гнезда; насилие было необходимо для того, чтобы каждый оставался в строю и проявлял свои лучшие стороны. Агрессия и талант определяли расстановку сил, и единственным способом выжить в Эверморе было понять и поверить, будто все, от чего они страдают, имеет определенную цель.
Но в январе все было иначе; это было личным. Намек на то, что Жан может простить или забыть, застилал ему глаза яростью, и он со всей силы набросился на Зейна. Они были так близко, что он не мог промахнуться. Зейн ударился о шкафчики позади него, и Жан подошел, чтобы схватить его за воротник. Зейн провел большим пальцем по выступившей крови в уголке рта, не обращая внимания на гнев Жана, даже когда тот сжал хватку настолько сильно, что перекрыл ему воздух.
— Ответь, почему? — это не имело значение, не могло иметь. Ничто из сказанного Зейном не могло восстановить то, что разрушилось между ними. Но это не помешало ему попытаться снова: — Почему? Ты был единственным человеком, которому я... — он поперхнулся словами, и ему пришлось повторить попытку. — Я доверял тебе.
На мгновение человек, смотревший на него, показался ему до боли родным. А еще через полсекунды он стал тем незнакомцем, которого сделал из него Январь. Зейн впился грубыми пальцами в запястья Жана, заставляя его отпустить руку, и снова оттолкнул Жана от себя. Но рука Зейна все еще была

на ноже, воткнутом в спину Жана, и он не удержался от того, чтобы провернуть его еще раз, грозно усмехнувшись.
— Тебе стоит благодарить меня за это. Ни одной задницы за пару лет? Должно быть, ты готов был взорваться. Я оказал тебе услугу.
Жан снова сжал кулаки, когда из дверного проема раздался неуверенный голос.
— Жан?
В Университете Южной Калифорнии было четыре тренера, три ассистента и двадцать девять троянцев, но почему-то единственным человеком, вошедшим к ним, был Лукас, мать его, Джонсон. Зейн застыл неподвижно, как камень, и уставился на него, а Лукас перевел недоуменный взгляд с одного на другого. Жан выставил руку, понимая, что практически ничего не сможет сделать, если Зейн захочет убить Лукаса, но все равно решил попробовать.
— Убирайся, — сказал он, когда Зейн бросился в сторону Лукаса. Жану пришлось навалиться на Зейна всем телом, чтобы сбить его пути, но его ботинки заскользили по отполированному полу, когда Зейн попытался прорваться через него. Жан не смог бы долго удерживать его, но он изо всех сил уперся ногами и повторил попытку. — Уходи, уходи, уходи.
Зейн потерял драгоценные секунды, нанося удар Жану, и Лукас вылетел из раздевалки. Жан сплюнул кровь в сторону и вперил в Зейна убийственный взгляд.
— Это Лукас, а не Грейсон. Он младший брат Грейсона. Оставь его в покое.
— Не Грейсон, — Зейн потер руки; от его резкого и жуткого смеха по плечам пробежала ощутимая дрожь. Он проверил костяшки пальцев, возможно, в поисках крови Грейсона. В январе он избил Грейсона до полусмерти, потому что знал – тот ни за что не подставил бы зад, пока в нем оставались хоть капли сопротивления. Жан думал, что синяки на руках Зейна никогда не заживут.
В конце концов они исчезли, но гноящаяся рана в душе Зейна так и не затянулась.
— Не Грейсон, потому что Грейсон покончил с собой. Кто же мог это предвидеть?
— Кто мог бы? — отозвался Жан.
Зейн должен был услышать в этих словах обвинение, но вместо того, чтобы ответить, он сказал:
— Слышал, он зашел навестить тебя напоследок. Куснуть на дорожку, да?
Зейн снова рассмеялся, и Жан слишком поздно понял, что держится за горло. Зейн прикусил костяшки пальцев до крови.

— Поехал по скоростному шоссе прямо в ад. Должно быть, там становится тесно, Джонни. Мы все умираем. Все мы, кроме тебя, хотя именно ты должен был вылететь первым. Почему ты все еще здесь?
— Потому что я выполняю свои обещания.
— Кроме того раза, когда не выполнил, и получил по заслугам, — сказал Зейн. Это было настолько неуместно, что Жан отступил от него на шаг. Зейн втянул кровь из костяшек пальцев и сплюнул ее в сторону. — Именно то, чего ты хотел. Я помню. Я был там. Я слышал, как ты умолял об этом, мерзкая шл...
Цветное пятно на периферии предупредило Жана, что они больше не одни. В тот же миг, когда Жан заметил тренера, Риманн ударил Зейна достаточно сильно, чтобы отбросить его. Он возвышался над обмякшим телом Зейна и источал ярость, которую никогда не обращал на своих игроков. Зейн с рычанием поднялся на ноги и приготовился драться, но как только понял, кто его ударил, тут же остановился. Став Вороном, остаешься им навсегда; Зейн больше не был студентом, но он не мог ничего сделать тренеру. Впервые Жан задумался, научатся ли они когда-нибудь, как постоять за себя.
Риманн дал ему мгновение, чтобы выпрямиться. Когда Зейн лишь отступил назад и отвел взгляд, он сказал:
— Убирайся из моей раздевалки и больше никогда не приходи на мой стадион. Ты понял?
— Конечно, — сказал Зейн, бросив последний косой взгляд на Жана. — Все равно здесь нет ничего стоящего.
Риманн указал в ту сторону, откуда пришел, и Зейн, не говоря ни слова, прошагал мимо него. Риманн не повернулся, чтобы посмотреть, как он уходит, а поднес телефон к уху.
— Ричер возвращается во внутренний корт, — сказал он, как только кто- то взял трубку на другом конце провода. — Проследите, чтобы его выпроводили из парка и срочно вывезли из города. Позвони кому угодно, но сделай это. Я больше никогда не хочу видеть его лицо здесь.
Риманн положил трубку и повернулся к Жану, и тот быстро опустил взгляд в пол. Он не знал, сколько всего Риманн услышал. В пустой раздевалке голоса разносились далеко, и ни один из Воронов не пытался вести себя тише в порыве гнева. Жан не имел права спрашивать, но, возможно, это было и к лучшему. Он не верил, что его голос будет звучать ровно.
Риманн выставил руку, словно ожидая, что Жан бросится наутек.
— Жан, посмотри на меня.
Жан поднял взгляд на воротник рубашки Риманна, но выше не смог. Он
с усилием сжал челюсть, чтобы извиниться, но у Риманна не было времени на

то, чтобы ругать его за этк в драку. Внезапно раздавшаяся какофония громких голосов сообщила о том, что Троянцы наконец-то направились в раздевалку.
Риманн взял Жана за руку.
— Со мной, — сказал Риманн, после чего повел его по коридору. Каким- то образом они добрались до тренерского зала, не столкнувшись с товарищами Жана по команде, и Риманн усадил Жана в кресло напротив своего стола.
— Дай мне две минуты, — сказал Риманн. — Не покидай эту комнату. Жан наконец начал говорить.
— Да, тренер.
Уходя, Риманн закрыл за собой дверь. Жан уставился на свои руки, изо
всех сил стараясь не думать. Риманн мог отсутствовать как две минуты, так и два часа. Время ничего не значило, пока Жан искал в себе опору, которую никак не мог найти. Тишина, когда Риманн снова открыл дверь, была зловещей, но Жана не волновало, куда делись Троянцы.
Риманн вернулся с полной охапкой медицинских принадлежностей, в том числе свежими пакетами со льдом. Жан задрал джерси до плеч, чтобы тренер мог закрепить пакет со льдом на его груди, обмотав свежими бинтами.
Заканчивая работу, Риманн начал осторожно подбирать слова.
— Послушай, Жан...
Его прервал резкий стук в дверь. Посетитель не стал дожидаться
приглашения, прежде чем шагнуть в комнату. Жан рассмотрел незнакомца с большого расстояния: темные волосы, темные глаза, возможно, около пятидесяти лет. У него не было бейджа, который мог бы обозначить его как представителя прессы, но он и не выглядел как тренер. Он был одет как строгий профессор, который заблудился по дороге в аудиторию.
— О, простите, — сказал мужчина. — Увидел, что ваша команда вернулась на площадку, и решил, что здесь нет никого из игроков.
Риманн отмахнулся от извинений.
— Ади, это Жан.
— Правда! — сказал Ади, повернувшись к Жану с живым интересом. —
Тот самый Жан Моро? Я многое о тебе слышал.
— А есть кто-то, кто не слышал? — спросил Жан, не задумываясь.
Это было совсем не смешно, но заставило Ади разразиться ужасным,
срывающимся на икоту смехом. Ему захотелось содрать с себя кожу. Он хотел вырвать этот ядовитый жар из своей груди, пока не расплавились кости. Он ухватился за край стула и сжал его до боли в пальцах.
Трус, предатель, отброс, продажная шлюха.
Он выбрасывал гневные письма Воронов, но теперь получал письма от незнакомцев, которые даже не были знакомы с ним, но все равно хотели

обвинить его в падении Воронов. Он думал о язвительных комментариях Ханны Бейли, о раздраженных незнакомцах в торговом центре этим летом, о папарацци, преследовавших его и Джереми во время прогулки до кампуса. Он вспомнил грубые комментарии Хинча на корте и слова Зейна о том, что он должен был умереть первым.
Меня не заботит, что они обо мне думают, подумал он с отчаянием, которое казалось ужасающе бездонным. Не заботит. Не может. Важно только, чтобы я мог играть.
— Я задержусь на минутку, — сказал Риманн. — Не ждите меня.
— Конечно, — прозвучал неуверенный ответ. — Не торопитесь. Незнакомец вышел, но Риманн не сдвинулся с места, пока за ним не
щелкнула задвижка. В комнате снова воцарилась тишина, тяжелая, настолько, что казалась удушающей. Жан сосредоточился на биении собственного сердца, чтобы не сойти с ума.
В конце концов Риманн взял со стола еще один пакет со льдом и наклонился, чтобы взглянуть на побитое лицо Жана. Жан не стал отвечать на его тяжелый взгляд, но не мог скрыть дрожи, когда Риманн сказал:
— Ричер не имел права говорить тебе такие жестокие вещи.
Значит, он услышал достаточно. Единственным подходящим ответом было бы «Да, тренер», но из Жана вырвалось лишь рваное:
— Разве, тренер?
Риманн мог бы хорошенько врезать Жану за то, что тот так грубо отпихнул пакет со льдом, но это было бы только к лучшему. Если бы Жан был без сознания, ему не пришлось бы думать обо всем этом. Но Риманн лишь отложил пакет со льдом в сторону и опустился на корточки. Он окинул Жана невозмутимым взглядом и сказал:
— Поговори со мной.
— Я сам напросился, — сказал Жан.
Риманн должен был это узнать, прежде чем напрасно обижаться на Жана. — Они... — ненавидели меня, они все меня ненавидели, — спрашивали
меня, нравится ли мне это, и я... — был так напуган, — сказал «да». Мне не позволено было сказать «нет».
Последнюю фразу он не хотел произносить вслух, но она вырвалась прежде, чем он заметил это. Жан судорожно прижал дрожащие пальцы к губам, пока не почувствовал вкус крови.
— Я не... — хотел этого, я ненавидел это, ненавидел их, — знал, что еще сделать.
Рико хоть и был жесток, но не был глуп, и он позаботился о том, чтобы при этом участвовали только мужчины, когда преподносил Жана на блюдечке

с голубой каемочкой. В течение трех дней Вороны по большей части не обращали внимания на судьбу Жана. Затем Эллисон без лишних слов затащил его в раздевалку, объявив себя лучшим из тех, с кем Жан был до сих пор. Жан никак не смог бы спастись, не унизив при этом Рико, поэтому он запаниковал и согласился. В результате все было кончено: юный новичок, прокладывающий себе путь наверх через постель, не испытывающий никаких сожалений или желания останавливаться.
Грейсон словно акула учуял запах крови в воде и не мог удержаться, чтобы не попробовать. В ту четвертую ночь он решил сделать Жану как можно больнее, а потом провел рукой по слезам Жана и сказал: «Тебе ведь тоже это нравится, да? Попроси меня еще». Жан был готов на все, лишь бы заставить его остановиться, и умолял, пока окончательно не лишился голоса. Все это не снискало никакой пощады, а только разжигало голод Грейсона. После всего этого Жан не давал Зейну спать полночи, рыдая в подушку так сильно, что его чуть не вывернуло. И вот теперь Зейн осмелился посмотреть ему в глаза и сказать...
Но может он не ошибся? Три года ничего не изменили. Жан держался, как мог, но этого оказалось недостаточно. Когда его рука была почти вывихнута, а боль была такой сильной, что он едва мог соображать, он все равно позволял Грейсону делать все, что тот требовал. Он знал, что это его не спасет, но так отчаянно надеялся на спасение, что должен был попытаться. Жан хотел было содрать кожу везде, где Грейсон прикасался к нему, но низкий голос Риманна отвлек его, прежде чем он успел как следует вцепиться.
— Послушай меня. Неважно, что ты сказал. Ты был просто ребенком, который пытался выжить, как мог. Никто не может винить тебя за это.
— Но они могут, — сказал Жан. — Всегда будут. И они позаботились о том, чтобы все остальные тоже.
Мне не важно. Это не имеет значения. Тогда почему ему хотелось кричать до хрипоты?
В его желудке образовалась точно такая же дыра, как и тогда, когда Рико столкнул его с лестницы: доля секунды свободного падения перед тем, как наступит боль. Жан попытался как можно быстрее отойти от края, стараясь как можно больше отдалиться от Риманна:
— Простите, тренер. Я не имею права жаловаться. Я переступил черту, и я получил то, что...
Но слова застряли у него в горле, и Жан до боли прикусил язык.
— Заслужил? — закончил Риманн тоном, который Жан больше не хотел от него слышать.
— Да, тренер, — сказал Жан.

Это было совсем не то, что нужно было сказать. Казалось, руки Риманна внезапно легли на его плечи неподъемным грузом. Жан приготовился к удару, но Риманн лишь сказал:
— Повторяй за мной: Я не заслужил того, что они со мной сделали.
Риманн не представлял, о чем просит; он не знал, чего это будет стоить. Паника прогрызла путь от желудка Жана к его сердцу. Он не мог ослушаться прямого приказа тренера, но мог умолять:
— Пожалуйста, не заставляйте меня, тренер.
— Мне нужно, чтобы ты произнес эти слова и поверил в них, Жан, — сказал Риманн. — Пожалуйста.
Просьба была настолько неуместной, что Жан мог только непонимающе уставиться на него, сердце стучало громче, чем гудели мысли. Он чувствовал, как натянулись цепи, предвещая слова, которые их оборвут. Он боялся снова раскрывать рот, но в конце концов выдавил из себя нерешительное:
— Я не заслужил... — тяжелые руки, тяжелые клюшки, темные комнаты, темная кровь, зубы и ножи, и утопление, я тону, я тону... — того, что они со мной сделали.
Предупредительный толчок в груди заставил его быстро закрыть рот рукой. Он тяжело сглотнул, борясь с огнем, который хотел поглотить его целиком. Это не помогло: в горле образовался ком, который невозможно было проглотить. Он сглотнул еще раз, пытаясь избавиться от него, и едва не задохнулся. Вместо этого Жан ударил себя, впечатав кулак в свежие синяки, расцветшие на скуле, и Риманн осторожно перехватил его запястье.
— Не надо, — сказал он, но Жан едва расслышал его за биением собственного сердца.
Он вдруг осознал, что его рука – единственное, что спасает его от самого себя; проедающая его грудь и душу лава была теперь достаточно твердой, чтобы расколоться, и она точно разорвет его на части, если он уступит ей хоть немного. Жан вырвался из рук Риманна, чтобы ударить себя второй рукой. Он вдавил ее с такой силой, что, казалось, мог сломать себе нос, при этом глаза его были плотно закрыты, чтобы он не мог видеть выражение лица Риманна.
Осторожные руки легли ему на плечи, но не для того, чтобы встряхнуть или ударить, а чтобы придерживать его, пока Риманн говорил:
— Мы не должны были подпускать его к тебе так близко. Мы должны были лучше тебя защищать. Мне жаль, что мы этого не сделали.
«Мне жаль», — сказал он, как будто тренеру вообще подобало извиняться перед своим игроком. Это было так неожиданно и так незаслуженно, что Жан забыл, как дышать, а последовавшая за этим мимолетная мысль предательски разрывала ему сердце: не он должен

извиняться передо мной. Наглость этой мысли была почти так же страшна, как и ее очевидность, и Жан не смог удержаться, чтобы не зарыдать.
Не стоит, в отчаянии подумал Жан. Терпи. Пожалуйста...
— Жан. — Риманн яростно сжал его плечи. — Ты в безопасности. Я с тобой. Успокойся.
Жан обмяк с тяжелым стоном, но тяжести рук Риманна не хватило, чтобы удержать его от сокрушения.