Глава 16: Разрушение сказки на острове
(Александр)
Я не знал.
Клянусь всем, чем живу — я не знал.
Лоренцо Моретти.
Мой отец.
И её отец — Олег Владимирович Побединский.
Я смотрел на неё — живую, любимую, пишущую... и представлял, как она узнаёт, что за смертью её отца —
моя кровь.Моя фамилия.Мой дом.
Мне хотелось закричать.
Забыть, что я врач.
Забыть, что я мужчина.
Просто — рухнуть и рыдать, как ребёнок, которого предали собственные корни.
София ушла, оставив за собой пустоту.
А я остался наедине с невыносимым выбором:
Быть рядом. Любить. Спасать. Но однажды — разбить её сильнее, чем кто-либо когда-либо делал.
Или уйти сейчас, навсегда, оставив после себя только пустоту, но не предательство.
Что хуже — потерять,
или быть преданным?
Что хуже — оставить,
или остаться и разрушить?
Я не знал.
Я просто... не знал.
Я не отвечал на звонки.
Я не ел.
Я не спал.
Я отдалялся.
Смотрел, как она улыбается мне в коридоре.
Как машет рукой из палаты.
Как зовёт по имени.
А я... не мог смотреть на неё.
Не мог прикасаться.
Не мог позволить себе быть её опорой,
зная, что однажды — она узнает,
и вся опора рухнет ей на грудь, ломая рёбра и сердце.
(Аделина)
Он стал другим.
Он приходил — но не смотрел.
Говорил — но не слушал.
Сидел рядом — но будто не был рядом вовсе.
Я не понимала.
Я не знала, в чём моя ошибка.
Что я сделала?
Я писала.
Писала с тоской, с болью,
чтобы хоть как-то вытащить себя из этого неизвестного холода,
который он принёс с собой.
Но слова стали тяжёлыми.
А вдохновение — ушло.
— Можем поговорить? — сказала я, когда он снова собрался уходить, даже не взглянув в глаза.
Он остановился у двери.
Глубоко вдохнул.
— У меня много работы. Я могу позвать медсестру, и вы с ней...
— Александр, — я впервые назвала его так в голосе, в котором было всё: дрожь, боль, надежда.
— Хватит. Я хочу говорить с тобой.
Он повернулся.
— Ты снова забираешь у меня то, что я начала чувствовать.
Ты снова уходишь.
Почему?
Что со мной не так?
Почему каждый, кто становится мне близким, разворачивается и исчезает?
— Я не могу, Аделина, — прошептал он, почти теряя голос. — Я не могу, потому что...
— Потому что что? — слёзы сами падали, без разрешения. — Потому что я больна? Потому что мне осталось мало?
Он подошёл ближе.
Схватил руками лицо.
Сжал, но не сильно. Так, будто боялся потерять даже это.
— Ты для меня — всё, слышишь? Всё.
Но если ты узнаешь...
Если ты узнаешь правду,
ты возненавидишь меня.
И ты будешь права.
Потому что я...
— Что ты?
— Мой отец убил твоего.
— ...что?..
Тишина.
Стена.
Тонкая, как боль. Толстая, как смерть.
Она отстранилась.
Словно слова были ядом.
Но не убежала.
Не закричала.
— И ты знал? — прошептала.
— Нет. Не знал. До вчерашнего вечера. Но теперь знаю.
И не могу смотреть на тебя, не чувствуя вины.
Понимаешь?
Я дышу — и предаю.
Люблю — и предаю.
Она отвернулась.
Слёзы текли по щекам, но она сдерживалась.
— Уходи.
— Аделина...
— Уходи, пока я не начала ненавидеть тебя так же, как люблю.
Он стоял.
Немного.
И вышел.
Медленно.
Не оборачиваясь.