Мой мишка

Брендон

Тренер Бейкер ждал меня не в кабинете, а прямо на поле, посреди пустых трибун. Утро было холодным. В руках у тренера был планшет, экран которого светился в серой дымке как предвестник беды.

- Хочешь посмотреть, как ты «не вмешиваешься»? – голос Бейкера был тихим, что всегда было хуже крика. Он протянул планшет.

На экране – короткий ролик. Снято на телефон. Я, закрывающий собой Вики. Мое лицо, искаженное яростью. Слова: «У НЕЕ ЕСТЬ ПРАВА». Менеджер, отступающий. И последний кадр – Вики, уходящая, а я, смотрящий ей вслед с таким потерянным выражением, что даже самому стало не по себе. Заголовок: «Райн врывается в кафе: новая драма футболиста и официантки».

- Объяснись, - потребовал тренер. Вокруг уже собиралась команда, делая вид, что разминается. Фредди ухмылялся, разминая плечи.

- Ее увольняли без причины. Я просто…

- Ты просто добавил масло в огонь! – тренер швырнул планшет на скамейку. – У нас через четыре дня матч с «Бульдогами». Не за лигу, за репутацию! А наш капитан, лицо команды, разгуливает по городу и устраивает цирк из-за какой-то… - он запнулся, увидев, как сжались кулаки Брендона. – Репутация команды трещит по швам. Спонсоры нервничают. Рейтинг падает. Ты стал проблемой, Райн.

Брендон молчал. Он знал, что тренер прав. Но внутри все кричало против.

- Что ты делаешь – глухо спросил он. – Исправлять. Сегодня вечером запланировано интервью у Карлсона. В прямом эфире. Ты пойдешь и все исправишь. Скажешь, что та девушка – просто друг, у вас были непростые отношения, но все кончено. Скажешь, что Мариса и другие девушки вьются вокруг тебя, потому что ты звезда, но твое сердце свободно и мысли только о футболе. Ты извинишься за эмоциональный срыв в кафе. Ты покажешь себя взрослым, ответственным мужчиной, который осознал свои ошибки. Карлсон любит такие истории искупления. Он тебя вытянет.

«Сердце свободно». Фраза отозвалась фальшивым, горьким эхом.

- А если я не хочу?

- Тогда Фредди готов занять твое место капитана. Официально. И ты начнешь следующий матч со скамейки. Выбор за тобой.

Выбора, по сути, не было. Или был, но один вел в пропасть, а другой… другой казался бесконечным тоннелем лжи. Я кивнул, не глядя тренеру в глаза.

Студия Карлсона была ослепительно белой. Глаза слепили софиты. Глянцевый ведущий, Майкл Карлсон, сидел напротив в дорогом пиджаке. За пять минут до эфира он пробежался по тезисам: друг, ошибка молодости, фокус в игре, сердце свободно.

- Расслабься, Брендон, - улыбнулся Карлсон. – Мы сделаем из тебя рыцаря, который временно сбился с пути. Публика это обожает.

Брендон сидел, ощущая, как микрофон давит на воротник рубашки, точно петля. Он видел свое лицо на мониторе – выглаженное, причесанное, пустое. Маска. Та самая, которую он носил годами. И внезапно мысль о том, чтобы надеть ее снова, вызвало у него приступ тошноты.

Зазвучала заставка. Карлсон начал с легкой шутки о победе над Гарвардом. Далее вопросы были выверенными, дающими возможность для красивого ответа. Брендон отвечал машинально, его голос звучал ровно и скучно. Он видел, как Карлсон слегка нахмурился – зрителям нужны эмоции.

- И все же, Брендон, - Карлсон склонил голову набок, - та девушка, Вики. После истории с Марисой, после этой сцены в кафе… Что она для тебя сейчас?

Наступила пауза. В эфирном времени она длилась вечно. Брендон посмотрел прямо в камеру. Не в ту, что была отмечена зеленым огоньком, а в другую, будто чувствуя, что через нее может быть видно дальше, в убогую комнатушку на окраине города.

Тренерский план, отрепетированные фразы, карьера, репутация – все это внезапно распалось в прах. Осталась только оглушительная тишина внутри и воспоминание о ее глазах, полных усталости и стыда. О том, как она сказала: «Ты все портишь». И он понял, что больше не хочет портить. Он устал портить.

- Она для меня… - его голос сорвался, стал тише, но в студии воцарилась такая тишина, что каждое слово было слышно, как набат. – Она для меня не просто друг. И не ошибка. И уж точно не часть пиар-компании.

Карсон замер, его профессиональная улыбка сползла с лица. В глазах мелькнул азарт – это было не по сценарию, но это был драгоценный материал.

Она… - Брендон сглотнул, игнорируя панические жесты за кадром. – Она единственный человек, который видел меня настоящего за последние годы. Не футболиста, не сына, не капитана. А того парня, который теряется в лесу, крадет игрушки, получает по морде и не знает, как извиняться. И я… я испортил все, что мог. Публично, жестоко, глупо. Я стал для нее источником стыда и проблем. И я заслужил ее уход.

Он замолчал, давая словам повиснуть в эфире.

- Так что… любовь? – осторожно вставил Карлсон, уже видя рейтинги.

Брендон медленно кивнул, глядя прямо в объектив, словно пробивая взглядом экраны телевизоров.

- Да. Любовь. Безнадежная, идиотская и запоздалая. Я влюблен в нее. И именно поэтому я должен оставить ее в покое. Потому что моя жизнь – это цирк, который ее только ранит. Это признание – мое последнее эгоистичное желание. Чтобы она знала. Чтобы она слышала это не как часть сделки, не как ложь для камер, а как правду. Даже если эта правда ничего не изменит. Даже если она никогда не простит меня.

В студии повисла оглушительная тишина, а потом – взрыв. За кадром забегали люди, кто-то кричал «режиссер, обрезка!», но было уже поздно. Прямой эфир.

***

Фредди смотрел интервью в раздевалке на телефоне вместе с половиной команды. Когда Брендон произнес «любовь», кто-то присвистнул, кто-то неуверенно засмеялся. Фредди просто медленно, как кошка, расплылся в улыбке. Он ждал этого. Ждал, когда Райн окончательно сломается под грузом своего же благородства.

Тренер Бейкер смотрел из своего кабинета. Когда прозвучало «любовь», он закрыл лицо руками. Когда Брендон сказал «оставить ее в покое», он сорвался с места и швырнул стакан с водой в стену. Карьера. Репутация команды. Все это только что было принесено в жертву дурацкому, подростковому признанию в прямом эфире.

Телефон тренера завибрировал. Звонил отец Брендона. Бейкер даже не стал снимать трубку.

Вики

Я смотрела интервью на маленьком ноутбуке Майи. Мы сидели на полу в ее комнате и ели дешевую пиццу. Майя включила передачу для фона, хихикая: «Смотри, твой бывший будет отмазываться».

Я не хотела смотреть. Но отвести взгляд не смогла.

И вот он появился на экране. Чужой, отдаленный… Я слушала его правильные, безжизненные ответы, и внутри все сжималось в холодный комок. Так оно и должно было быть. Ложь. Красивая, удобная ложь.

А потом он замолчал и посмотрел в камеру. И мой миру рухнул.

Я слышала каждое слово…

Пицца выпала из рук Майи. Она смотрела то на экран, то на меня, широко раскрыв глаза.

- Твою… мать… - прошептала подруга. – Он же только что все похерил. Всю карьеру. В прямом эфире.

Но я не слышала ее. Я смотрела на лицо Брендона. На ту боль, ту усталость и то странное, тихое облегчение в его глазах, когда он сказал последнюю фразу. Это не было игрой. Это была… капитуляция. Полная и безоговорочная.

И впервые за две недели та ледяная пустота внутри дрогнула. Не потому, что вернулась связь. А потому, что в меня ворвалась чья-то другая, настоящая боль. И эта боль была настолько оголенной и честной, что перед ней нельзя было спрятаться.

Эфир закончился. На экране пошла реклама. В комнате стояла тишина. Майя осторожно тронула меня за плечо.

- Вик… ты как?

Я медленно поднялась. Подошла к окну, за которым был темный, неуютный переулок. Я обняла себя руками, чувствуя, как мое тело дрожит мелкой, частой дрожью.

 Он назвал это любовью. И попрощался. В прямом эфире, на всю страну. И от этого знания не было покоя. Не было облегчения. Была только оглушительная, всепоглощающая растерянность и гулкое эхо его слов, разбивающие ту самую, так тщательно выстроенную, тишину.